может просто испугаться в последний момент. И что тогда? Ты останешься один в чужом городе с кучей планов, которые рассыпались?
— Если она откажется — я поеду один. Я уже сказал. — Сашка выпрямился. — Но я не хочу сидеть и гадать, что бы она ответила. Я хочу спросить её. Лично. И сделать это так, чтобы она поняла: это не шутка, не порыв, я реально готов.
Мама тихо спросила:
— А ты уверен, что она не воспримет это как жалость? Если она решит, что ты её жалеешь, она тебя просто не послушает.
— Я не жалею её, — Сашка посмотрел на маму, и в первый раз за весь разговор его голос дрогнул. — Я её люблю. Я, может, сам дурак, что так долго это в себе носил и не говорил. Я всё время думал, что успею, что потом, что ещё есть время. А теперь вижу, что времени почти не осталось. И если я не скажу ей всё сейчас, я буду жалеть об этом всю жизнь. Пусть она меня пошлёт, пусть назовёт придурком, но она хотя бы будет знать. А там — как получится.
В кухне повисла тишина. Сашка смотрел на родителей, и в горле у него стоял ком размером с кулак. Он сглотнул, опустил взгляд на свои руки и услышал, как отец тяжело выдохнул. А потом он сказал совсем не то, что Сашка ожидал:
— Знаешь, я ведь тоже когда-то попал в историю. Не буду рассказывать подробности, но твоя мать меня тогда буквально за руку взяла и сказала:
«Или ты сейчас решаешься, или больше не приходи».
Я не решился. И до сих пор об этом жалею, хотя она потом простила, и мы всё равно стали жить вместе. Но этот страх, эта мысль «а что бы было, если бы я тогда не струсил» — она со мной до сих пор.
Сашка поднял глаза. Он никогда не слышал этой истории. Отец всегда казался ему человеком, который ничего не боится, который всегда уверен в себе. А тут отец сидел перед ним, сняв очки, и в его глазах было что-то такое, что Сашка никогда не видел — что-то похожее на усталость, смешанную с нежностью.
— Я не хочу, чтобы ты жил с этой мыслью, — отец посмотрел на него прямо. — Я не хочу, чтобы ты через двадцать лет сидел так же, как я, и говорил своему сыну: «Я тогда струсил». Я лучше помогу тебе и буду знать, что ты хотя бы попробовал. Мы поможем, чем сможем. Не золотые горы, но на первое время хватит. Только обещай, что не пропадёшь, что будешь писать нам, звонить, что не будешь молчать, если станет совсем тяжело.
Сашка не выдержал. Он резко встал, шагнул к отцу и обнял его — неловко, по-мужски, хлопнув по спине. Отец похлопал его в ответ, пробурчал что-то про «сопли развёл, как девчонка», но Сашка почувствовал, что отец гладит его по плечу. Мама всхлипнула, прижала ладонь к губам, а потом тоже обняла их обоих, и они стояли втроём посреди кухни, обнявшись, как будто заново узнавали друг друга.
— Спасибо, — сказал Сашка в отцовскую футболку, и голос его наконец сорвался. — Спасибо, пап. Спасибо, мам. Я не подведу. Я обещаю.
Они ещё долго сидели на кухне, пили чай, обсуждали детали. Мама спрашивала про Маринку, про её семью, про то, насколько там всё серьёзно, и Сашка рассказывал всё, что знал — о её матери, отце, о том, как она молчит и замыкается, о том, как она держала его
Лучшие друзья