— Сначала просто прокатилась. Разогреться. — Она чуть повела плечами. — Пять скоростей всухую, до первого раза. А потом парни попросили по-настоящему.
Она рассказывала не спеша, обстоятельно, как рассказывают врачу о болезни, — и в то же время в ее голосе было что-то темное, вязкое, что делало каждое слово тяжелым. Старик слушал, подавшись вперед, глубоко вздыхая, и в круглых стеклах его очков плясал желтый свет.
И, рассказывая, она стала медленно менять позу.
Сначала сняла ногу с ноги. Потом, не торопясь, закинула одну ступню на широкий подлокотник кресла — и развела бедра, открыв себя. Старику. И мне. Одновременно. Край футболки сполз к животу, и в теплом круге под торшером я снова увидел то, что уже видел утром, — набухшее, красное, воспаленное, в мелких темных точках.
— Я села на него, — говорила она, и правая рука ее лениво поднялась к груди, легла на сосок сквозь тонкий трикотаж и стала медленно кружить. — Направила рукой. Развела себя пальцами. И начала опускаться.
Левая рука пошла вниз.
Она гладила себя — сначала поверху, по низу живота, по внутренней стороне бедра, — а потом кончики пальцев коснулись припухших складок. И из горла у нее вырвалось короткое, болезненное мычание — не от удовольствия и не от боли, а от того и другого сразу.
— М-м-мх... — Она поморщилась, шумно втянула воздух сквозь зубы и тут же усмехнулась. — Вот так. Больно, зараза.
— Осторожно, осторожно, — заворковал старик, качая головой. — Не тереби, не тереби пока.
Но она не слушала. Пальцы ее медленно легли на клитор и начали поглаживать — легко, кругами, словно она не столько ласкала себя, сколько показывала старику место, о котором рассказывала.
— Головка вошла тяжело, — продолжала она, и голос понизился, стал гуще. — Толстая, Джон, с кулак. Растянула так, что я думала — порвусь сразу. А потом пошел весь. — Она прикрыла глаза. — И он там... он ребрами своими... всеми этими вырезами... тер внутри. При каждом ходе. Туда — обратно, туда — обратно. Насухо тер, пока я не потекла.
— Ай-яй-яй, — выдохнул старик с придыханием, и глаза его забегали за круглыми стеклами — вверх, вниз, по ее раскрытому телу, по руке, по лицу. — Насухо. Ай-яй.
— А бил он в самую глубину, — сказала она тише. Палец на клиторе замер, потом двинулся снова. — До упора. В шейку. Каждый раз в упор, Джон. Я аж плакала. — Она открыла глаза и посмотрела на него в упор, с кривой усмешкой. — А потом узел.
Старик замер.
— Взяла узел? — переспросил он шепотом.
— Целиком, — сказала Лили. — Он в меня ворвался. С таким звуком, знаешь... будто кулак в арбуз. Растянул до предела, надорвал по краю, я чувствовала, как рвется. И начал ходить — весь, до узла и обратно. Вылетал и врывался. Вылетал и врывался.
Она рассказывала, а пальцы ее двигались, и мычание прорывалось все чаще, короткое, сквозь зубы, наполовину боль, наполовину то темное, сытое, чего я по-прежнему не понимал.
Старик слушал, подавшись вперед всем сухим телом, глубоко, шумно дыша, и потирал ладони, и качал головой, и приговаривал свое бесконечное, нежное:
— Ай-яй-яй... ай-яй...
А я стоял в тени на лестнице, не в силах ни спуститься, ни уйти, и сердце колотилось у меня где-то в горле.
Старик хлопнул в сухие ладоши — коротко, довольно, будто хозяйка предложила ему добавки, — и потер их одна о другую.
— Ну давай, — сказал он воодушевленно, — давай-ка хорошенько посмотрим. Пощупаем, проверим — а там уж поглядим, что к
Вальриса. Компромисс (часть 3)