— А как же, — приговаривал старик, не поднимая головы. — Снаружи посмотрели, теперь изнутри надо. Мало ли что там натерли. Ты лежи, лежи.
Он ввел один палец. Медленно, до конца, слушая ее изнутри подушечкой. Потом второй.
— С-с-с-ах...
— Хорошая девочка, — заворковал он ласково, тем самым нежным, тягучим голосом. — Умница. Терпи, терпи, дедушке все видно надо.
Пальцы левой руки он тем временем подвел снизу и сжал ее клитор — мягко, перекатывая, — и Лили дернулась, выгнулась в пояснице сильнее, глубже подставляя себя, и хвост ее качнулся по спине.
— М-м-мх... черт...
Старик остался доволен. Ввел третий палец, растягивая, вращая ими внутри — медленно, по кругу, ощупывая стенки со всех сторон.
— Так... так... — бормотал он. — Растянуло тебя знатно. Ну, это дело привычное, стянется. — Он повернул руку. — А вот тут у нас что.
Он повел подушечками по входу — по тем самым местам, где были надрывы, — и Лили вскрикнула, коротко и высоко, когда он специально надавил сильнее, проверяя.
— А-ай!
— Больно? — спросил он спокойно, безо всякого сочувствия, и снова тронул то же место.
— Больно, старый ты садист, — выдохнула она сквозь смех и стон.
— Ну потерпи. — Он еще раз прошелся пальцем по краю разрыва, и она вздрогнула всем телом. Потом вынул пальцы, оглядел их в желтом свете, кивнул сам себе. — Ну вот что скажу. Надрывчики есть, два, по краю. Но неглубокие. Зашивать не надо — само затянется, само зарастет.
Старик довольно продолжал крутить пальцами внутри, то сводя, то разводя их, и другой рукой все сжимал и перекатывал ее клитор — пока в тишине гостиной не проступили влажные, хлюпающие звуки, а дыхание Лили не стало глубже, тяжелее, с придыханием на выдохе. Она уже не смеялась — только постанывала, уткнувшись лбом в сложенные на спинке кресла руки, и хвост подрагивал на ее выгнутой спине.
Он вынул все три пальца разом.
— Секреция у твоей малышки всегда хорошая, — проговорил он с удовлетворением, разглядывая блестящие пальцы на просвет. — Не пересыхаешь, умница. Это хорошо. Это очень хорошо.
И жадно, по-стариковски причмокивая, облизал их — один за другим.
Лили снова засмеялась, не поднимая головы.
— Ну ты и старый козел, Джон.
— Какой есть, — согласился он благодушно. — А теперь давай-ка глянем, что там у нас внутри. Как раз кое-что новенькое прихватил.
Он повернулся к раскрытой кожаной сумке и стал в ней рыться, тихо приговаривая. А когда выпрямился, в его сухих руках тускло блеснул металл.
Это было гинекологическое зеркало. Но не то, что бывает у людей.
Это было ветеринарное — огромное, стальное, трехстворчатое, из тех, какими работают с крупным скотом, с кобылами и коровами. Три длинных полированных лепестка, каждый шириной в два пальца, сходились в тупой закругленный нос; в собранном виде они смыкались в тяжелый стальной клюв с мою ладонь длиной. У основания — массивная рукоять с кольцом под пальцы и, сбоку, храповик: зубчатая рейка с собачкой, что при раскрытии щелкала зуб за зубом и держала створки разведенными, не давая им сомкнуться обратно. Такими штуками раздвигают то, что само раздвигаться не хочет, — медленно, неотвратимо, с механическим равнодушием стали, которой все равно, кто перед ней.
Лили повернула голову, скосила глаза на инструмент — и засмеялась. Громко, звонко, запрокинув голову.
— О господи, Джон! Это что, для лошадей?
— Для лошадей, — довольно ухмыльнулся старик, поворачивая зеркало в руках так, чтобы оно поймало свет. — И для коров. Давно опробовать хотел. А тут как
Баня