— Так нормально? — спросила она, не двигаясь с места, все еще держа ногу на подлокотнике.
Старик усмехнулся, поблескивая круглыми стеклами.
— Ну ты же знаешь, как мне привычней, — проворчал он с лукавой ноткой.
Лили засмеялась — звонко, откинув голову.
— Ох, старый ты греховодник, — отшутилась она. — Все бы тебе с задней подпруги заходить.
— С нее виднее, — невозмутимо отозвался он.
Она все еще посмеивалась, когда одним легким, привычным движением собрала волосы в хвост — подхватила распущенные пряди, скрутила и в два оборота обмотала резинкой, что была у нее на запястье. Открылась шея, чистая линия затылка. А потом Лили поднялась в кресле.
Развернулась спиной.
Колени ее разъехались по широкому сиденью и уткнулись в подлокотники с двух сторон; предплечьями она оперлась на верх спинки, сложив на ней руки. И прогнулась в пояснице — глубоко, привычно, — подставив разведенные ягодицы прямо к старику, выставив себя всю в желтый круг света.
Футболка сползла к лопаткам.
Я стоял в тени на лестнице — и в ту же секунду поймал ее взгляд.
В зеркале. Оно висело сбоку на стене, в старой потемневшей раме, чуть под углом, — и в нем, поверх ее склоненной спины, я видел ее лицо. А она видела меня. Наши глаза встретились в стекле, и на этот раз она не отвела взгляд. Смотрела прямо, спокойно, с той самой темной искрой, — зная, что я стою здесь, зная, что смотрю, и подставляя себя старику не вопреки этому, а как будто именно поэтому.
Ветеринар с довольной усмешкой быстро, по-стариковски проворно пересел — с кресла на низкий столик рядом с сумкой, оказавшись прямо у ее промежности, лицом к лицу с тем, что она ему открыла.
— Так, так, — заворковал он, поправляя круглые очки на носу. — Что тут у нас?
Его сухие руки легли ей на ягодицы. Нежно, по-хозяйски, с той спокойной уверенностью, которая приходит только с долгими годами, — помяли смуглые полушария, огладили, потом развели в стороны, широко, раскрывая ее до конца в желтом свете торшера.
— Ай-яй-яй, — протянул он тихо, разглядывая. — Ну и погуляли вы вчера, миссис Холланд.
Его пальцы скользнули ниже — к припухшим, воспаленным складкам — и легли на них, поглаживая, легонько сжимая, ощупывая набухшие валики один за другим.
Лили втянула воздух сквозь зубы.
— С-с-с... — И тут же, глядя на меня в зеркале, чуть усмехнулась, будто ничего не происходило. — Осторожнее, Джон.
— Знаю, знаю, — пробормотал старик, не отрывая взгляда от своей работы, продолжая мягко перебирать пальцами. — Потому и щупаю нежно. Ты лежи, лежи, красавица. Дай дедушке посмотреть.
А в зеркале ее глаза все это время не отпускали меня.
Старик давил все сильнее.
Его сухие пальцы сжимали набухшие половые губы — по одной, перекатывая между подушечками, чуть оттягивая в сторону, разглядывая на просвет в желтом свете торшера. Лили постанывала, но в стоне этом не было испуга — только та же темная, довольная усмешка, что она держала на губах все это время, глядя на меня в зеркале.
— Ушибы, — бормотал старик, кивая своим мыслям, — так, ушибы небольшие... тут, тут вот... синячки. — Он огладил валик большим пальцем. — Ерунда. Дня три-четыре — и как не бывало. Мясо у тебя крепкое, миссис Холланд, заживает как на собаке.
— Я знаю, — отозвалась Лили с ленивой хрипотцой. — Не первый год докладываешь.
Но он не остановился.
Пальцы его соскользнули ниже — к самому входу — и стали медленно водить вокруг него, по краю, по припухшей, воспаленной кайме. А потом надавили внутрь.
Сладенькие губки