раз повод. — Он покосился на ее раскрытое лоно. — Смазывать, гляжу, не надо — этого добра у тебя хватает.
Они посмотрели друг на друга — и оба засмеялись, как двое старых сообщников, которым не нужно объяснять шутку.
Лили обернулась через плечо, нашла глазами мое вытянувшееся, оторопелое лицо в тени лестницы — и на секунду задержала взгляд, с довольной, темной улыбкой. Потом отвернулась. Сделала глубокий вдох, медленный выдох, чуть прикрыла глаза и опустила лоб обратно на сложенные руки, расслабляя спину, распуская напряжение из плеч, — готовясь.
Старик поднес сомкнутый стальной конус к ее входу.
Приставил холодный нос к припухшим, раскрытым складкам — и Лили вскрикнула от одного прикосновения металла.
— Ай! Холодное, зараза!
— Потерпи, потерпи, — заворковал он и начал вдавливать.
Медленно. С нажимом. Тупой стальной нос уперся во вход, растягивая воспаленную кайму, и Лили втянула воздух со свистом. Старик, довольно щурясь за круглыми стеклами, надавил сильнее, и я видел, как напрягается все ее тело разом — как каменеют бедра, как выгибается и застывает спина, как белеют костяшки на сцепленных пальцах. Влагалище, еще воспаленное, набухшее со вчерашнего, сопротивлялось холодному металлу, сжималось вокруг него, не хотело пускать, — но старику было все равно.
Не обращая внимания на это сопротивление, он вдавливал зеркало с ровным, терпеливым усилием, и под ее сдавленный, тянущийся стон стальной конус медленно, неотвратимо уходил внутрь — сантиметр за сантиметром, раздвигая перед собой, погружаясь в глубь.
— М-м-м-м-мх... ох... о-ох, черт...
— Вот так, — приговаривал старик, надавливая на рукоять всем сухим телом. — Вот так, хорошая девочка. Пускай дедушку, пускай...
Полированная сталь скрывалась в ней все глубже, влажно поблескивая тем, что оставалось снаружи, и Лили дрожала, стонала в сложенные руки, но не двигалась, не отстранялась — только глубже прогибалась в пояснице, подставляясь, впуская.
Когда стальной нос уперся в самую глубину, Лили запрокинула голову.
Из горла у нее вырвался долгий, сдавленный стон — тягучий, идущий откуда-то из-под диафрагмы, — и она нашла глазами мое отражение в старом зеркале на стене. Держала мой взгляд. Не отпускала. И в этой связке между нами, через тусклое стекло, было больше близости, чем во всем, что делал с ней старик, — она смотрела на меня, стонала для меня, показывала мне.
А старик начал раскрывать зеркало.
Он повернул рукоять — и храповик пошел: щелк. Три полированных лепестка дрогнули и стали расходиться внутри нее, раздвигая стенки в стороны.
— А-А-АХ!
Щелк. Еще зуб. Створки развело шире.
— Ох... ох, б-блядь...
Собачка храповика держала намертво, не давая стали сомкнуться обратно, и каждый новый щелчок отзывался у нее новым вскриком. Старик работал не спеша, с наслаждением, прислушиваясь к ее крикам, как слушают музыку, — и между зубьями давал ей передышку, ждал, пока она втянет воздух в легкие.
— Хорошо поешь, — приговаривал он ласково, поблескивая круглыми стеклами. — Ох, хорошо. Дыши, дыши, красавица. Спешить некуда.
Дойдя до отметки в четыре сантиметра, он сбавил ход и повел счет — нежно, воркующе, сообщая ей каждый следующий сантиметр отдельно, как подарок.
— Пять, — шепнул он и щелкнул храповиком.
— А-ах!
— Шесть.
Щелк.
— М-м-мх!.. ох...
На семи Лили вдруг засмеялась — сквозь стон, сквозь сжатые зубы, — хрипло и беспомощно.
— Джон... ох... когда... когда хватит-то?
— Когда?! — невозмутимо отозвался старик, не сбавляя. — Я ж старый. Мне надо все хорошенько осмотреть. Поближе, поближе. Мало ли что ты там себе вчера наездила.
И повернул рукоять еще.
Ее половые губы вытягивались вслед за расходящимися лепестками, натягивались по краям стали. Влагалище раскрывалось с сопротивлением, нехотя, образуя между разведенными створками темный влажный туннель, — и с лестницы мне было видно, как
Баня