Старик поднялся со столика — неторопливо, с тихим стариковским кряхтением — и встал чуть сбоку от кресла, нависнув над ее выставленными ягодицами. Маленький, сухой, сутулый, он вдруг показался мне выше, чем был, будто желтый свет торшера вытянул его тень до самого потолка.
Левой рукой он поймал ее хвост.
Неспешно, с хозяйской сноровкой, как наматывают на кулак повод, он обмотал пшеничные пряди дважды вокруг ладони и потянул. Потянул сильно, назад, без всякой нежности, и голова Лили запрокинулась так, что на шее проступили жилы и натянулись длинные мышцы от уха до ключицы. Спина прогнулась еще глубже, лопатки сошлись под мокрой тканью, и выставленный зад поднялся выше, раскрытый сталью, подставленный.
Лили выдохнула сдавленно, с присвистом, и в этом выдохе был смех.
— Х-ха... вот так, да?
— Вот так, — ласково согласился старик.
Правой рукой он держал стержень: Т-образная рукоять лежала в кулаке, большой палец упирался в перекладину. Он повел его вниз, в распахнутый туннель, медленно и точно, не задевая ни раскрытых створок зеркала, ни растянутых стенок, ни воспаленной каймы входа. Пять стальных шариков ушли в глубину, поблескивая, как капли ртути, скатывающиеся по желобу.
— Ну давай, — сказал он довольно, почти нараспев, — покажи дедушке, как ты умеешь.
Лили с запрокинутой головой смотрела на меня в зеркале из-под полуприкрытых век. Лицо ее в тусклом стекле было перевернуто наполовину: подбородок вверх, натянутое горло, влажные губы. И она улыбалась. Медленно, зловеще, уголком рта. А потом подмигнула мне одним глазом, коротко и заговорщицки, как подмигивают через стол, когда собираются сделать что-то, чего от тебя не ждут.
У меня подогнулись колени. Я сильнее вцепился в перила.
Кончик стержня нашел зев.
Я видел это сквозь разведенные лепестки: крошечный стальной шарик ткнулся в темную щелку посреди припухшей, сливовой шейки, и шейка дрогнула. Старик надавил. Она не пускала. Тугой влажный бугорок промялся под металлом, сплющился, болезненно подался внутрь всей своей массой, лишь бы не раскрываться, и Лили замычала сквозь стиснутые зубы, низко, глухо, с вибрацией в горле.
— М-м-м-м-м-мх...
— Не жмись, — пропел старик. — Не жмись, красавица, все равно пустишь.
И надавил сильнее, упрямо, ровно, с тем механическим терпением, с каким вгоняют гвоздь в сухое дерево.
Зев растянулся. Темная щелка разошлась тугим колечком вокруг стали, побелела по краю, и первый шарик, крохотный, четырехмиллиметровый, провалился внутрь с едва слышным влажным звуком.
— Первый пошел, — сообщил старик, словно считал на аукционе.
Лили застонала через сжатые зубы. Щеки ее раздувались, губы дрожали и трепетали на выдохе, выпуская воздух короткими толчками, а тело под мокрой футболкой напряглось так, что проступил каждый позвонок.
— Ф-ф-ф-ф... ф-ф-ффх... о-ох... с-сука...
Старик не дал ей отдышаться. Кулак с намотанным хвостом потянул сильнее, запрокидывая ей голову до хруста, а правая рука надавила на рукоять.
Второй шарик уперся в растянутое колечко, чуть крупнее первого. Цервикальный канал поддавался нехотя, по миллиметру, — узкий, тугой, из тех, про которые я, городской дурак, думал, что в них вообще ничего не входит, кроме тонкой нити слизи. Я ошибался. Сталь шла внутрь, и я видел, как темная плоть натягивается вокруг нее, светлеет, лоснится.
И шарик вошел.
— Второй пошел.
Лили закричала.
Протяжно, громко, во весь голос. Звук вырвался из натянутого горла и ударил в потолок, в балки, в стены, отразился от погасшего камина и зазвенел в оконных стеклах.
— А-А-А-А-А-АХ!!.. Ох, Джон!..
Старик усмехнулся. Не остановился. Только поправил очки тыльной стороной руки, не выпуская рукояти, и стал давить еще сильнее, всем своим сухим весом, наваливаясь на стержень.
— Больно, — согласился он воркующе. — Конечно больно. На то и тонус. Ну, еще.
Дождалась часть 3