тонкие для деталей. Палитра керамическая. Баночка для воды. Маскирующая жидкость. Простые карандаши разной твердости — нормальные, новые, полные. Ластик каучуковый. Клячка. Точилка.
Инга шла следом и беззвучно шевелила губами. Она ничего не говорила, но Александр заметил, как мелко трясутся ее пальцы, когда она дотронулась до коробки с акварелью.
— Мольберт?! Нет, мольберт — это уже перебор. Я на столе могу.
— У меня в подсобке есть свободный угол. Поставим мольберт, лампу хорошую. Будет твое рабочее место.
Инга села на корточки прямо в проходе и закрыла лицо ладонями. Плечи ее затряслись.
— Эй, ты чего? — Александр присел рядом, осторожно тронул ее за плечо. — Инга?
— Я... — голос срывался. — Я никогда... мне никто никогда... Вы не понимаете. Дома говорят, что рисование — это дурь. Что это никому не нужно. Что я только бумагу перевожу. А вы...
Она не договорила. Разрыдалась — беззвучно, только плечи дергались. Александр неловко похлопал ее по спине. Продавец-консультант тактично отвернулся к полкам.
— Инга, послушай. То, что говорят у тебя дома, — неправда. Твой талант реален. И он достоин хороших материалов. Ты поняла?
— Поняла, — всхлип.
— Тогда вставай. Нас еще мольберт ждет.
Она встала, вытерла лицо рукавом блузки. Глаза распухли, нос покраснел. Но в карих зрачках горело что-то новое — робкое, еще не окрепшее, но уже живое. Чувство собственного достоинства.
Вернувшись, Александр разобрал дальний угол подсобки. Там стоял старый стеллаж с ненужной посудой — он сдвинул его в сторону, освободив пространство у окна. Свет здесь был рассеянный, северный — идеальный для живописи.
— Вот, смотри. Ставим мольберт сюда. На подоконник — кисти в банке. Бумагу в шкаф, чтобы не пылилась. Стол я тебе освобожу. Когда нет заказов — можешь рисовать. Когда есть — помогаешь мне. Идет?
Инга стояла посреди подсобки, прижимая к груди коробку с акварелью, как величайшую драгоценность. Она обвела глазами голые стены, старый кафель, мольберт, который Александр уже собирал, зажав отвертку в зубах. И вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которой он еще не видел. Счастливой.
— Это будет моя мастерская?
— Пока что — угол в подсобке кондитерской. Но если ты через пару лет станешь знаменитой, я скажу всем, что твоя мастерская начиналась именно здесь. Среди муки и профитролей.
Инга рассмеялась — впервые за все время. Смех у нее оказался неожиданно звонким, почти детским.
— Спасибо, дядь Саш.
Она не сказала «за краски» или «за мольберт». Просто «спасибо» — за все. И он понял.
— --
4 июня, 12:50. Школа, мужской туалет на втором этаже
Ольга не собиралась идти в туалет сегодня. Честное слово, не собиралась.
Утром она дала себе обещание: вчерашнее было ошибкой, случайностью, глупостью. Она — взрослая женщина, мать, педагог. Это больше не повторится.
Но к полудню обещание истончилось до прозрачности. А когда прозвенел звонок с последнего урока и коридоры опустели — ноги сами понесли ее на второй этаж.
Та же кабинка. Та же щеколда с погнутым язычком. Та же ржавая капля, ползущая по крану.
Ольга заперлась, села на пластиковое сиденье. Сердце уже колотилось в привычном ритме — смесь страха и предвкушения. Она расстегнула блузку. Сегодня лифчик был другой — черный, с кружевом, специально надетый утром. Она знала, что пойдет сюда. Знала еще дома.
— Какая же я дура, — прошептала она, но рука уже нырнула под юбку.
Вчерашний сон не шел из головы. Спортзал. Трибуны. Кирилл Сомов с друзьями, которые тянут к ней руки. Она прокручивала эту сцену снова
Лето изменившее всё! (Часть 9)