А, ну ладно. Спасибо, что позвонила, тыковка. Я тебя люблю.
— Я те... я тебя тоже люблю. Пока. — Я быстро нажала отбой и попыталась отдышаться. СиДжей тут же выключила вибрацию.
— Что ж, должна сказать, я в тебе разочарована, Аманда, — произнесла Эмили, снимая наушники и подходя ко мне. — Что-то я не припомню, чтобы разрешала тебе заканчивать разговор. — О господи. Злится? — Похоже, нам ещё предстоит с тобой поработать. Как считаешь, СиДжей?
— О да. По-моему, похоть затуманила ей разум. — Меня вдруг захлестнул страх, хотя я всё ещё была слегка возбуждена. Я испугалась, что меня сейчас станут испытывать на прочность.
— Встань, Аманда, — приказала Эмили. От строгости в её голосе я испугалась ещё сильнее. Я подчинилась. — Не забывай, кто здесь главный. За то, что ты, не спросив, закончила разговор с матерью, ты сейчас отправишься в холл и будешь позировать для снимков с другими постояльцами.
****
Часы показывали 7:30. Скоро придёт Кассандра — управляющая отелем — и отведёт меня вниз. Эмили и СиДжей собирались заставить меня позировать. Я заявила, что не буду, но меня всё равно дожали.
— Аманда, — сказала Эмили. — Я понимаю, почему ты хотела поскорее разделаться со звонком маме, но это не оправдывает неуважения к нам.
— Я и не думала проявлять неуважение, честное слово, — взмолилась я. — И даже если я спущусь и позволю себя фотографировать — откуда мне знать, что рано или поздно эти снимки не попадутся на глаза знакомым?
— Справедливое замечание, — начала СиДжей. — Да, какие-то из сегодняшних кадров могут со временем всплыть у твоих знакомых. Но не так быстро и не в таком масштабе, как можем устроить мы.
Тоже верно. Мне оставалось только прикинуть, насколько я оттяну неизбежное, согласившись на их условия.
— Давай по-честному, — перебила Эмили. — Заставлять тебя звонить маме, пока ты сидишь в вибрирующем кресле, — это заведомо обречь тебя на провал. Мы обе знали, что ты так или иначе провалишься, потому что для такого ты слишком психически здорова. Но ты смогла пройти без одежды через пустую парковку торгового центра и ускользнуть от охраны. Ты смогла проехать голой через весь город. Ты смогла пробежать нагишом через длинное спортивное поле средь бела дня. Ты ходила на пары вырядившись как фанатка. И только что — час назад — прошла в чём мать родила через полный холл отеля. И вот скажи мне: всё у тебя получалось блестяще — а позвонить маме так и не получилось. Почему?
Я потеряла дар речи. Она что, не в себе? Она хочет сказать, что мне каким-то образом нравится бегать без одежды?
— Подумай, Аманда. На многих снимках с заданиями у тебя откровенно возбуждённый вид. Я знаю, что смущение может вызывать возбуждение, так что, видимо, ты смущаешься по-настоящему сильно. По-моему, в глубине души ты прирождённая мазохистка: тебя заводит, когда тебя унижают при людях.
— Ничего подобного, — резко ответила я. — Мне это всё ни капельки не нравится. Вы обе просто чудовища.
Не могла поверить, что произнесла это вслух. О господи. Сердце снова колотится от страха. Чёрт возьми, до чего хочется домой.
— Ого, — опешила СиДжей. — Похоже, задели за живое. Ну теперь хотя бы понятно, что она о нас думает.
— И всё-таки, Аманда: если тебе это не по душе — терпи ради того, чтобы нам не пришлось рассылать кое-какие записи и диски с твоим участием твоим родственникам по всей стране.
Родственникам?
— Ну, знаешь: твоему брату в Скоттсдейле, Аризона, или дяде Джорджу с тётей Джинни
Пантера