встала со стула и с почти ленивой грацией, стянула с себя нижнее белье. Ткань скользнула по ее бедрам. Она бросила темное, полупрозрачное кружево на стол перед собой, прямо рядом с документами.
— Ты сказал, что все чисто, — произнесла она, и в ее голосе проскользнула едва заметная насмешка. — Но ты забыл кое-что. Это — последние грязные трусики в этом клубе. И они требуют особого, деликатного подхода.
Сэм, охваченный лихорадочным желанием покончить с этим напряжением и наконец скрыться в безопасности прачечной, осторожно протянул дрожащую руку.
— Я сейчас отнесу их в прачечную, Госпожа. Я всё вымою. — пролепетал он, уже ощущая, как пальцы касаются края ткани.
Но не успел он даже приподнять их с поверхности стола, как рука Евы метнулась вперед. Она перехватила его запястье своей крепкой, властной хваткой, заставляя его замереть.
— Нет, Сэм, — ее шепот был подобен удару бича. — Никакой воды. Никакого мыла. Никаких машин. Я не хочу, чтобы ты тратил на это время и ресурсы клуба. — Ее глаза сузились. Она надавила на его запястье, прижимая его руку обратно к столу, прямо поверх грязного кружева. — Ты будешь чистить их по-другому. Твоим единственным инструментом будет твой рот. Я хочу, чтобы ты вылизал каждое волокно этого шелка, очистил каждую кружевную полоску, используя только свою слюну. Сделай их идеально чистыми, так, как умеешь только ты, — ее голос стал требовательным, почти приказным. — Пока я не увижу, что они сияют от твоей преданности, ты будешь их мыть.
Сэм почувствовал, как по его спине пробежал холод, а внизу живота, под слоем украденного кружева, пульсирующее возбуждение достигло своего апогея. Он стоял перед ней — полуобнаженный, запертый металлическом устройстве, — осознавая, что теперь его задача — не просто работа, а акт глубочайшего, унизительного служения, где его собственный рот станет единственным средством очищения.
Ткань была прохладной и жесткой в местах, где на ней остались следы её тела. Сэм зажмурился, пытаясь подавить вспышку стыда. Он почувствовал, как возбуждение отозвалось резким, колющим импульсом. Он начал с краев, медленно и методично водя языком по замысловатому узору кружевных полос. Его задача была проста и в то же время невыносима. Он должен был покрыть каждый сантиметр ткани своей слюной, буквально растворяя следы её присутствия своим физическим усилием. С каждым движением его рот наполнялся вязкой, теплой жидкостью. Сэм обхватывал ткань губами, втягивая шелк в рот, и с усилием проталкивал язык сквозь плотные плетения, стараясь «вымыть» её запах. Он действовал как послушный, исполнительный механизм, а инструментом был его собственный язык.
Ева сидела неподвижно, наблюдая за этим процессом. Она не подбадривала его и не ругала, её молчание было лишь формой контроля, позволяющей Сэму чувствовать каждое мгновение своего унижения. Прошло время. Его язык начал ныть от монотонной работы, а лицо стало влажным от пота и слюны. Ткань трусиков уже не была сухой или жесткой; она стала тяжелой, темной и блестящей. Сэм перешел к самым сложным участкам — внутренним складкам и местам, где кружево было наиболее плотным. Он вылизывал их до тех пор, пока шелк не начал сиять под лампой, чистый и прозрачный, лишенный всякого запаха.
Когда последняя капля слюны была распределена по поверхности ткани, Сэм замер. Он тяжело дышал, его грудь высоко вздымалась, а губы были покрасневшими и влажными.
— Ты выглядишь совершенно жалко, Сэм, — произнесла она ровным, почти скучающим тоном. — Твоё тело превратилось в раба своих собственных нужд. Но я сегодня добрая. — Прежде чем он успел осознать смысл её слов, раздался резкий щелчок. В то же
Случай ночью