и деньги, чувствуя, как внутри него сталкиваются страх перед новой жизнью и невыносимое чувство долга. Он медленно развернулся и пошел к выходу.
Подсобное помещение, где Сэм ночевал, встретило его привычной, давящей тишиной и едким запахом хлорки. Его руки дрожали, когда он начал расстегивать штаны и снимать с себя кружевные трусики и пояс верности. Теперь его тело, лишенное всяких оков, чувствовало себя перенасыщенным возбуждением. Без сдавливания металла его плоть, жаждущая разрядки, начала пульсировать с новой, неконтролируемой силой. Каждое прикосновение ткани к коже казалось электрическим разрядом. Он был на грани — внизу живота разлился невыносимый, горячий жар, который требовал немедленного удовлетворения.
Сэм замер посреди комнаты, глядя в темноту угла. В голове пульсировала одна и тая же мысль: «Сейчас... прямо здесь...». Но он тут же одернул себя. Мысль о том, что кто-то из персонала может войти, заставила его похолодеть. Кроме того, в этом грязном техническом помещении, среди ведер и тряпок, его оргазм казался бы слишком неуместным даже для него самого. Сохраняя самоконтроль, он заставил себя глубоко вдохнуть. Он решил, что эта невыносимая, разрывающая изнутри энергия должна дождаться новой комнаты — того самого нового дома, который подарила ему Ева.
Он потянулся к своей сумке, где лежала сменная одежда, и дрожащими пальцами натянул свои мужские трусы. Ткань, хоть и была мягкой, теперь казалась ему грубой и тесной, словно новая клетка, которая не давала выхода его страсти. Сжав зубы, он начал собирать вещи, стараясь не обращать внимания на то, как каждое движение отзывается внутри него сладкой, мучительной судорогой.
Двери клуба захлопнулись за спиной Сэма с глухим звуком, отрезая его от ритма музыки, запаха пота и неонового марева. Первое, что он почувствовал — это резкий, почти болезненный укол ночного холода. Этот холод был чистым, прозрачным и совершенно безразличным к его внутреннему пожару.
Сэм стоял на краю улицы, его глаза постепенно привыкали к полумраку. Над ним на стене здания мигал рекламный щит клуба. Впервые за долгое время Сэм видел не лица танцовщиц или жадные взгляды клиентов, а пустоту. Вдали виднелись безжизненные очертания припаркованных машин и холодный свет уличного фонаря, который едва пробивал густую дымку тумана. Тишина была оглушительной. Отсутствие привычного грохота клубных басов создавало странное чувство дезориентации, словно он внезапно оказался в вакууме. Сэм отправился на автобусную остановку.
Путь к новому адресу прошел для Сэма в полузабытьи. Наконец, он нашел его. Это был аккуратный одноэтажный дом, притаившийся в глубине тихой улицы. В нем не было ничего от вызывающей роскоши. Дом выглядел основательным и уютным: светлые стены, покрытые штукатуркой, небольшое крыльцо с аккуратными деревянными перилами и ухоженный палисадник, где в темноте едва угадывались силуэты цветов. Из окон лился теплый желтый свет, создавая ощущение безопасности и домашнего тепла — именно того «человеческого жилья», о котором говорила Ева. Казалось, этот дом был убежищем от всего того безумия, в котором Сэм уже привык существовать.
Сэм замер перед дверью. Его сердце колотилось, как пойманная птица. Внутри него всё еще бушевал пожар — невыплеснутое возбуждение смешивалось с тревогой перед неизвестностью. Он поднялся на крыльцо и дрожащей рукой коснулся дверного звонка. Короткий, мелодичный звук разнесся по дому.
Прошло несколько секунд, которые показались ему вечностью. Послышались негромкие шаги за дверью, и щелкнул замок. На пороге стояла Лила. Она была воплощением домашнего уюта. На ней был легкий шелковый халат изумрудного цвета, который мягко облегал её фигуру. Её лицо было спокойным и внимательным. Лила не вскрикнула от неожиданности и не выказала удивления. Она смотрела на Сэма — бледного, потного, с лихорадочным блеском в глазах — так,
Две судьбы с одной буквы.