чувствовал каждую судорогу её мышц, каждое ритмичное сокращение, когда волна оргазма захлестнула её.
Для Сэма этот момент стал пиком физического и морального напряжения. Он был заперт в своей стальной клетке, его собственный пах пульсировал от невыносимого желания, которое не имело выхода, а его язык, работавший на пределе сил, стал единственным инструментом, позволявшим этой женщине достичь своего триумфа. Он чувствовал вкус её страсти, чувствовал жар её тела, но за этим удовольствием скрывалось глубокое, разъедающее унижение.
Когда буря утихла, и тяжелое дыхание Рокси начало постепенно выравниваться, в комнате воцарилась мертвая, гнетущая тишина. Она не обняла его, не прошептала слов благодарности или не оставила после себя ни капли теплоты. Вместо этого она тяжело отстранилась, буквально скатившись с его лица на подушки дивана.
Она лежала неподвижно, раскинув руки, её тело расслабилось. Сэм остался лежать рядом, тяжело дыша, с лицом, испачканным следами её возбуждения, чувствуя, как металл пояса верности впивается в его кожу. Его возбуждение достигло предела, он был на грани, но стальная капсула продолжала жестоко и холодно сжимать его плоть, не давая завершить этот акт совокупления. Не открывая глаз, Рокси произнесла с пренебрежительной интонацией:
— Всё, хватит. Ты выполнил свою задачу на сегодня. — Она приоткрыла один глаз, и в этом взгляде Сэм снова увидел то самое брезгливое выражение, которое так сильно ранило его. — Убирайся из комнаты, — она бросила ему приказ, словно выпроваживала навязчивую и грязную дворнягу.
Сэм почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Он медленно, пошатываясь от слабости и унижения, поднялся с дивана, чувствуя, как тяжелый пояс верности неприятно напоминает ему о том, что в этом клубе, в этой жизни, он — лишь инструмент, который используют, когда в нем нуждаются, и выбрасывают, как только потребность исчезает.
Весь оставшийся рабочий день, пока Сэм протирал поверхности в залах, мыл использованные игрушки и перебирал грязное белье танцовщиц, стальной пояс верности не оставлял ему пощады. Каждая минута его смены была пропитана физическим и ментальным напряжением. К концу смены Сэм был изможден.
Когда день подошел к концу, Сэм направился к кабинету Евы. Его сердце колотилось, как пойманная птица. Он остановился перед дверью, тяжело дыша. Его руки, испачканные чистящим средством, судорожно сжимали край форменной рубашки. Собрав остатки воли, он постучал — тихо, почти робко, и в этом стуке сквозила отчаянная мольба.
Войдя в кабинет Евы, где царил полумрак и пахло дорогим парфюмом, Сэм не смог смотреть ей прямо в глаза. Он стоял посреди комнаты, едва удерживаясь на ногах от избытка возбуждения, и чувствовал, как стальной пояс давит на его бедра, напоминая о своей тюремной функции.
— Госпожа, — начал он, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. Он заставил себя сделать шаг вперед. — Я вымыл все. Я больше не могу. Пожалуйста, позвольте мне снять это. Снять трусики и пояс. Я просто хочу, — Он замолчал, не решаясь произнести слово «оргазм», боясь, что оно прозвучит слишком дерзко, но его поза, согнутые плечи, прерывистое дыхание и взгляд, прикованный к полу, говорили сама за себя. Он стоял перед ней, совершенно беззащитный в своем возбуждении, ожидая ее вердикта: будет ли это милосердие или очередное изощренное наказание.
Ева долго молчала, наблюдая за ним из своего кресла. Она видела его дрожь, видела, как тяжело ему дышать, и в этом животном поиске облегчения было что-то, что доставляло ей почти физическое удовольствие. Наконец, она слегка наклонила голову набок, и на её губах появилась едва заметная, холодная улыбка. Она не спешила, наслаждаясь тем, как Сэм замер в ожидании её решения. Затем она
Право Первой Ночи Часть 2я