Она смотрела на него так, словно видела его истинные мотивы — ту тайную, постыдную привязанность к вещам, которые должны были принадлежать ей, а не ему.
— Значит, так. — её голос понизился до опасного шепота. — Раз ты решил, что эти вещи больше не принадлежат мне, и раз ты не нашел в себе сил вернуть их, значит, они слишком дороги тебе. Они стали твоей собственностью, Сэм.
Сэм затаил дыхание, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.
— Хорошо, — продолжила Ева, и на её губах появилась едва заметная, жестокая усмешка. — Раз ты так жаждешь их оставить при себе, ты будешь носить их. Но не просто так. С этой самой секунды пояс верности и эти кружевные трусики станут твоей унизительной формой каждый жень. Ты наденешь их прямо сейчас. Под свою рабочую одежду. И ты не снимешь их до тех пор, пока я не прикажу иначе.
Сэм почувствовал, как лицо обдает жаром от невыносимого стыда. Сама мысль о том, что под его мужской рабочей одеждой вновь будет скрываться этот металлический каркас и тонкое женственное кружево, заставляла его ноги дрожать. Но он не мог возразить. В глазах Евы читалось непреклонное требование, а в глубине души Сэма, вопреки ужасу, вспыхнула искра болезненного, запретного возбуждения.
— Иди, — бросила она, отворачиваясь, давая ему понять, что аудиенция окончена. — Надень их. И не смей появляться перед моими девочками или клиентами, пока я не узнаю, что металл снова сдавливает твою плоть.
Сэм, пошатываясь, развернулся и почти побежал прочь. Он вошел в подсобное помещение — душное, пропахшее хлоркой, стиральным порошком и запахом использованных вещей. Здесь же, на краю металлического стола, в той самой куче, которую он оставил вчера вечером, лежал пояс верности, который он носил вчера весь день. Рядом лежали кружевные трусики.
Сэм прикрыл дверь подсобки. Оглядываясь на дверь, он снял свою одежду. Сначала он надел тяжелый, неумолимый пояс верности. Холод стальных пластин и теснота капсулы мгновенно вернули ему ощущение полной принадлежности Еве. Когда он затянул ремни, чувствуя, как металл впивается в его бедра, Сэм ощутил странное, парадоксальное облегчение. Хаос его мыслей был снова ограничен жесткой, физической границей. Затем он надел кружевные трусики — их мягкая ткань коснулась его кожи, напоминая о вчерашнем одиночном акте.
Он застегнул брюки, пряча свое унижение под слоями грубой ткани, и замер, слушая, как тяжелое дыхание в пустой подсобке постепенно выравнивается. Теперь он снова был «чистильщиком», но внутри него снова была клетка. В этот момент из пояса верности донесся звук закрывающегося замка. Видимо, Ева удаленно увидела, что пояс надет, по подала команду запереть устройство.
В прачечной было жарко и сыро. Пар от горячей воды поднимался к потолку. Сэм склонился над корзиной с грязным бельем, и этот запах ударил ему в голову, как наркотик. Он бережно, почти благоговейно, выуживал из кучи кружевные трусики, шелковые чулки и тонкие полоски ткани. Каждый предмет одежды был пропитан энергией чужого удовольствия, чьим-то триумфом или стыдом. Когда он подносил к лицу край влажного от пота шелка или ощущал пальцами текстуру кружева, его дыхание становилось тяжелым и прерывистым. Его тело предательски реагировало. Возбуждение накатывало волнами, жар разливался по животу, а внизу, под слоями рабочей одежды, пульсирующая жажда саморазрядки становилась почти невыносимой. Ему хотелось зарыться лицом в эту гору грязного шелка, вдыхать его до головокружения, ощущать на коже влагу и тепло, оставленное танцовщицами. Но как только прилив возбуждения достигал своего пика, реальность жестоко возвращала его на место. Холодная, неподатливая сталь
Новый год в общаге