никаких тяжелых конструкций, которые только что терзали его плоть. Все механизмы стояли на своих местах — холодные, неподвижные и абсолютно безжизненные, словно они никогда не были включены.
Он посмотрел на свое тело. Он был совершенно нагим, его кожа была бледной в холодном свете ламп, на ней не осталось ни единого следа: ни красных полос от ремней, ни пятен смазки, ни следов уретрального зонда или вакуумного давления. Его мышцы ныли от перенапряжения, но внешне он выглядел так, будто просто уснул на полу в глубоком обмороке. «Это был сон», — промелькнула в его сознании слабая, отчаянная мысль. — «Просто кошмар из-за усталости и страха перед Евой». Его разум лихорадочно искал оправдания этой галлюцинации. Мозг, перегруженный стрессом, просто создал иллюзию пытки, чтобы разрядить накопленное напряжение. Это было бы логично. Это было бы безопасно. Но в этот момент он сделал глубокий вдох, и в глубине его горла, на языке, возник непередаваемый, отчетливый привкус, вкус его собственной спермы. Этот след во рту был единственным осязаемым доказательством того, что всё произошедшее не было плодом воспаленного воображения. Весь ужас, вся эта механическая жестокость и унижение были реальностью. Он не смог убежать от этого, не смог выплюнуть это. И теперь, оставшись один в пустом подвале, он понимал: самое страшное — не то, что это случилось, а то, что он полностью и без остатка принадлежит этой системе.
Сэм одевался дрожащими, непослушными руками. Он торопливо застегивал ремень, чувствуя, как кожа на животе все еще горит от недавнего давления и вакуума. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в темноте подвала, но страх перед тем, что Ева может заметить его состояние через камеры, гнал его прочь. Он бросился к выходу. Тяжелая металлическая дверь подвала с лязгом распахнулась, выпуская его в освещенный коридор клуба.
Но у самого выхода он замер. Ева стояла там, прислонившись спиной к стене. Она не выглядела удивленной или встревоженной его внезапным появлением. Напротив, она была пугающе спокойна. Она смотрела на него — не просто взглядом начальницы, а взглядом хищника, который только что закончил наблюдать за удачной охотой через прицел. На ее губах играла едва заметная, почти ласковая, но при этом предельно издевательская улыбка. Она сделала небольшую паузу, наслаждаясь его замешательством и тем, как часто и тяжело он дышит.
— Ну что, Сэм? — произнесла она тихим, вкрадчивым голосом, в котором сквозило торжество. — Рассказывай. Как тебе наш подвал на вкус? Не слишком приторно?
Сэм почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Этот вопрос, этот намек на то, что каждое его унижение, каждый стон и каждая капля его собственного позора были зафиксированы ею, ударил его сильнее, чем любой механический захват. Его лицо вспыхнуло густым, невыносимым румянцем стыда. Он не нашел в себе сил ответить. Он не мог даже встретиться с ней взглядом. Сэм бросился прочь по коридору, к служебным туалетам.
Вбежав в уборную, он с грохотом захлопнул дверь кабинки и бросился к раковине. Включив ледяную воду на полную мощность, он начал лихорадочно полоскать рот, разбрызгивая капли по зеркалу и кафелю. Он тер щеки, пытался вымыть из горла этот невыносимый, вязкий привкус своего собственного поражения, но вкус спермы — густой, соленый и тяжелый — казалось, въелся в саму его суть, напоминая о том, что от контроля Евы невозможно убежать.
Столовая клуба была пустой и залитой холодным светом кухонных ламп. Сэм сидел в самом дальнем углу, подальше от окон, стараясь стать как можно незаметнее. Перед ним стояло несколько больших стаканов с ледяным апельсиновым соком — кислота и сахар должны были
брат