всё даётся просто так. По праву рождения. Работу, квартиру, уважение: всё папочка-директор организовал. А я?
Он резко обернулся от окна, и на его лице отразился огонь многолетней обиды.
— Я с шестнадцати лет в этом мазуте, под днищами чужих, вонючих тачек. Этот сервис? — он резким жестом обвёл гараж как будто хотел, чтобы Кирилл увидел то, что видел он. Грязь, масло, ржавчину и старые покрышки, разбросанные по полу.
— Я здесь с самого его основания, когда тут ещё стены были из фанеры, батрачу. Спасибо хозяину, взял в подмастерья. Всё, что у меня есть, досталось мне кровью и потом. Каждая копейка.
Он замолчал. Сжал кулаки. С сожалением посмотрел на свои мозолистые руки, которые никогда не держали серебряной ложки.
— И знаешь, что самое интересное? — он горько усмехнулся. — Я в этот их гребанный мир так хочу, что аж пердеть хочется! Хочу их комфорт, уверенность, их чистые рубашки. Но они меня никогда не примут. Я для них грязь.
Он снова замолчал. Отвернулся к окну. Кирилл, стоявший за его спиной, невольно поёжился. Он много раз слышал от него нечто подобное. Но никогда Димон не говорил с такой силой.
— Так вот... — Димон снова заговорил, на этот раз тихо и проникновенно. — Унизить её, для меня значит плюнуть в лицо всему этому несправедливому миру. Понимаешь?
Взять их принцессу, их эталон чистоты и красоты, и сделать своей общей шлюхой. Заставить её ползать на коленях и просить об этом. Это лучше и слаще любой мести. Это справедливость.
Кирилл слушал, и на его лице боролись понимание и подкатывающее к горлу отвращение. В словах Димона была своя уродливая, но пугающе искренняя логика.
— Но... ты же сейчас вроде неплохо живёшь, — осторожно заметил он, боясь, что любое неверное слово может вызвать взрыв. — У тебя дом свой, тачки... Не хуже их.
— Дом? — Димон ядовито рассмеялся. — Этот дом мне бабка старая, царство ей небесное, оставила, помирая. А родаки мои... — он махнул рукой, будто отгоняя муху. — Алкаши конченные. Я с ними лет десять не общаюсь, и слава богу.
Тачки? Все эти мои «тачки» из автосервиса, клиентские, на время беру. Внедорожник, опять таки хозяин автосервиса дает погонять. Своего, по-настоящему своего, у меня по сути ничего и нет.
Всё, чего я добился, я выгрыз, выцарапал, вырвал зубами. Сам. Так что не гони мне тут, Кирилл, про «неплохо живу».
Ты со мной или нет?
Вопрос повис ультиматумом. Кирилл посмотрел на неподвижного Стаса и мерзкого Макса, а потом встретился с требовательным взглядом Димона.
Он был частью этой системы, и выйти из неё сейчас, в одиночку, было страшнее, чем остаться и плыть по течению, даже если это течение вело в трясину.
— Конечно, с тобой, — шёпотом выдавил он, опуская взгляд.
Димон подошёл к нему вплотную и с силой ударил его своей рукой по раскрытой ладони. Это был уличный жест, скрепляющий сделку.
— Тогда до вечера. Жду вас с пацанами. На том самом пляже. Там, где всё и началось.
Они разошлись, не прощаясь. Стас и Макс молча растворились за дверью. Кирилл вышел на улицу последним. Он толкнул дверь и шагнул в душное утро.
Воздух был горячим и плотным. Он ударил его в лицо и Кирилл зашёлся сухим кашлем. Он кашлял, согнувшись, и старался не встречаться глазами с собственным отражением в заляпанных грязью гаражных окнах.
А Димон остался стоять посреди своего царства. Среди запахов бензина, металла и двигателей. Его месть целому миру была идеальна. Оставался последний, решающий акт. И он
Сладкий возраст