выговорить. — Что ты трогала его. Что вы там не просто уравнения решали. Это правда?
Она медленно поставила чайник на плиту. Повернулась к сыну. В её глазах стояла боль, но она держалась.
— Это неправда, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Между мной и Пашей ничего не было. Занятия с ним окончены. Я больше не буду с ним заниматься. Всё, что ты слышал, — либо ложь, либо чьи-то досужие домыслы.
— Мам...
— Игорь, — она шагнула к нему и положила ладонь на его щёку, — я твоя мать. Я учитель. Я знаю границы. И я никогда, слышишь, никогда не позволила бы себе переступить их. Занятия окончены. Всё. Точка.
Игорь смотрел на неё и хотел верить. Но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке, куда он заталкивал сомнения, шевелился червячок: «А почему тогда ты не спишь? Почему ты плакала? Почему ты была сама не своя?» Он ничего не сказал. Просто кивнул и вышел из кухни, оставив мать стоять у плиты с побелевшими костяшками пальцев.
Паша перестал появляться в лицее уже в пятницу. Сначала пропустил алгебру — и класс вздохнул с облегчением. Затем не пришёл на физику. На следующий день не явился вовсе. Димка, посланный к нему домой, вернулся с известием: Паша дома, но в школу идти отказывается. «Лежит на кровати, в потолок смотрит, как псих», — доложил он Игорю, и в голосе его звучала неподдельная тревога. К середине следующей недели прогулы стали системой. Паша не посещал ни уроки, ни секцию, ни даже те немногие мероприятия, на которые раньше приходил исключительно ради понтов. Учителя недоумевали. Директор, Семён Аркадьевич, забеспокоился не на шутку: пропажа сына главного спонсора — это не шутки.
В среду вечером Евгений Николаевич Елезов лично явился в комнату сына. Паша лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. В комнате царил бардак: разбросанные учебники, пустые банки из-под энергетиков, погасший монитор компьютера. На звук шагов Паша даже не пошевелился.
— Ну-ка, сядь, — отец придвинул стул к кровати и уселся напротив. — Что происходит, Павел? Мне звонят из лицея. Говорят, ты не был на занятиях почти неделю. Твоя успеваемость, которая только-только начала выправляться, снова катится в пропасть. Объясни мне, что случилось.
Паша молчал. Затем повернул голову, и отец увидел его лицо — осунувшееся, бледное, с красными от недосыпа глазами.
— Она прекратила занятия, — сказал Паша глухо. — Инна Александровна.
— Я знаю. Она позвонила мне и сказала, что ты больше не нуждаешься в репетиторе. Что ты достаточно хорошо усваиваешь материал и можешь заниматься сам. Я, признаться, обрадовался. Но ты, я вижу, не рад.
— Не рад, — эхом повторил Паша. — Отец, я... я схожу с ума по ней. Понимаешь? Я не могу есть, не могу спать, я не могу ни о чём думать, кроме неё. Я ходил на эти дурацкие занятия только ради неё. Я математику учил ради неё. Я всё делал ради неё. А теперь её нет. И ничего нет. Никакого смысла.
Евгений Николаевич снял очки и принялся задумчиво протирать их платком.
— То есть твоя мотивация, — медленно произнёс он, — всё это время держалась исключительно на том, что твоя учительница — красивая женщина?
— Да! — Паша резко сел, и в его глазах блеснули слёзы злости и отчаяния. — Да, она красивая! Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел! И она была моей! Почти. Совсем чуть-чуть. А теперь она просто взяла и ушла. Сказала — ничего не было. Но было, отец! Она сама... она трогала меня.
Дед-Мороз и Снегурочка