Она хотела этого. Я знаю, что хотела. А теперь она говорит «занятия окончены» и смотрит на меня как на пустое место. Как будто я — ноль.
Он замолчал, тяжело дыша. Евгений Николаевич долго смотрел на сына. Затем надел очки и откинулся на спинку стула.
— Послушай меня, Павел, — заговорил он уже другим тоном, жёстким и деловым. — Я понимаю, что у тебя сейчас творится в душе. Я сам был молодым и помню, что такое страсть. Но то, что ты сейчас делаешь, — это путь в никуда. Ты запустил учёбу. Ты прогуливаешь. Ты валяешься в кровати и жалеешь себя. А она, между прочим, каждый день приходит в лицей и делает свою работу. Она не валяется. Не прогуливает. Не ноет. Может, она потому и ушла, что ты — просто мальчишка, который чуть что — раскисает?
Паша вздрогнул, будто его ударили.
— Ты ничего не понимаешь, — прошептал он.
— Я всё понимаю, — отрезал отец. — И скажу тебе то, чего ты, видимо, не хочешь слышать. Хочешь быть с женщиной — стань мужчиной. Не мальчиком, который клянчит и ноет, а мужчиной, который может дать, а не только взять. Ты сейчас зависишь от неё, как наркоман от дозы. А женщинам такие не нужны. Им нужны те, кто сам чего-то стоит. Так что давай, приводи себя в порядок. Завтра идёшь в лицей. И учёбу подтягиваешь. Не ради неё — ради себя. Остальное приложится.
Паша отвернулся к стене и ничего не ответил. Но где-то в глубине души, под слоем обиды и отчаяния, слова отца начали прорастать. Завтра. В лицей. Стать мужчиной.
— --
Пиво было холодным, пар — густым, а Димка, раскрасневшийся от жары и второго бокала, беззаботно болтал о каких-то школьных пустяках. Паша сидел на деревянной лавке, завернувшись в полотенце, и молча смотрел в одну точку. После разговора с отцом прошло два дня, и сегодня Евгений Николаевич, видя, в каком состоянии пребывает сын, предложил им с Димкой взять вечер и сходить в хорошую сауну — расслабиться, отвлечься, прийти в себя. Димка согласился мгновенно. Паша — равнодушно кивнул, потому что ему было всё равно где лежать и смотреть в потолок: дома в кровати или в сауне.
Они уже час парились, пили пиво и вяло перебрасывались словами, когда в дверь постучали. Димка удивлённо переглянулся с Пашей, но тот лишь пожал плечами.
— Открыто, — бросил он.
Дверь отворилась, и в парную, чуть поёживаясь от резкого перепада температур, вошли две девушки. Одна — блондинка с короткой стрижкой, голубоглазая, с лукавой улыбкой и ладной спортивной фигурой. Вторая — высокая брюнетка с тяжёлой волной волос, спадающих на плечи, с тёмными миндалевидными глазами и той самой зрелой, сочной красотой, которая заставляет мужчин оборачиваться. Ей было лет тридцать, может, чуть больше, и в её фигуре — округлых бёдрах, высокой груди, плавном изгибе талии — было что-то до мурашек знакомое.
— Ваш отец прислал, — объявила брюнетка, и голос у неё оказался низкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. — Сказал, мальчикам нужно расслабиться. Я — Лора, это Ксюша. Можно к вам?
Димка поперхнулся пивом и закашлялся. Паша же медленно поднял глаза, окинул брюнетку долгим взглядом — и что-то в его лице дрогнуло. Она была похожа. Не точная копия, нет, но тот же типаж, та же тёмная волна волос, те же глаза, тот же изгиб бёдер. Как будто отец специально нашёл женщину, напоминающую ту, от которой его сын сходил с ума.
— Я выбираю брюнетку, — сказал Паша тихо, и в его голосе не было ни радости,
Открытие