телом под непрекращающиеся поцелуи моего языка, а затем, полностью опустошённая, пьяная и обессиленная, просто рухнула боком на матрас рядом со мной. Она тяжело и шумно дышала через открытый рот, раскинув руки в стороны. Дело было сделано.
Настя медленно поднялась во весь рост, глядя на моё мокрое, липкое от соков сестры лицо сверху вниз. На её губах расплылась сытая, хищная и победная улыбка абсолютного триумфа.
------------------------------
Алина лежала на боку, раскинув руки. Её дыхание быстро выровнялось и стало глубоким, размеренным — пьяный угар и внезапная, оглушительная разрядка моментально сморили сестру, погрузив её в глухой, беспамятный сон. Белые трусики на её бедрах потемнели от влаги, но ей было уже всё равно.
Я остался лежать на спине, боясь пошевелиться, тяжело хватая ртом воздух. Сердце всё еще колотилось о ребра. Мой собственный член, так и не получивший разрядки, мучительно пульсировал под тканью джинсов.
Настя медленно обошла кровать. В полумраке ночника её глаза блестели, как у кошки на охоте. Она посмотрела на спящую Алину, затем перевела взгляд на меня. На её губах блуждала сытая, порочная усмешка режиссера, который только что посмотрел великолепный спектакль и теперь требовал продолжения — лично для себя.
— Ну что, Трусонюх... — тихо, почти беззвучно прошептала она, опускаясь на край кровати прямо рядом с моей головой. — Сестра твоя спеклась. Слабачка. А вот Хозяйка Настя уходить не собирается. И прислуживать ты мне будешь до самого утра.
Она грациозно перекинула ногу через мою шею, устраиваясь поудобнее. На ней по-прежнему был тот легкий летний сарафан, который она так и не сняла.
— Я сегодня ужасно устала, Дениска, — Настя лениво зевнула, устраивая свои бедра прямо над моим лицом. — Весь день огород, уборка... Ноги просто отваливаются. Я хочу спать. Но спать я буду так, чтобы твоя голова всю ночь служила мне подушкой. Прямо здесь. Зажатая между моих ног.
Прежде чем я успел осознать масштаб этой новой, запредельной фантазии, Настя плавно опустилась вниз.
Её бедра плотно, без зазоров обхватили мою голову с двух сторон, как тиски. Лавандовый шелк её трусиков, всё еще хранивший дневной запах солнца, кокосового крема и её собственных соков, вдавился прямо в мои губы и нос. Я оказался в душном, горячем и невыносимо сладком плену.
— Насть... — приглушенно промычал я в ткань.
— Цыц, Трусонюх, — сонно, но свинцово-строго скомандовала она, устраивая голову на подушке Алины, но не ослабляя хватку бедер на моих ушах. — Не смей шевелиться. Твой нос должен четко упираться мне в промежность. Всю ночь. Если я проснусь от того, что ты убрал голову — пеняй на себя. Понял?
Я послушно замер, боясь сделать глубокий вдох. Мой мир сузился до размеров её лавандового белья. Но Настя, несмотря на сонливость, не смогла удержаться. Близость моего потного лица, ощущение полной, рабской покорности парня, который готов был задохнуться ради её минутного каприза, подействовали на неё как финишный триггер. Она лениво, томно потянулась всем телом, а затем закрепила пальцы в моих волосах, жестко натягивая мою голову вверх.
Одним уверенным движением второй руки она отодвинула в сторону узкую лавандовую ластовицу трусиков, полностью обнажая свою горячую, липкую плоть.
Мой нос мгновенно уткнулся в её абсолютно голую, пахнущую яблочной жвачкой и дикой похотью промежность. Настя пошире развела колени и начала использовать мой нос как настоящий член, насаживаясь на него своей киской. Я физически почувствовал, как твердый контур моей переносицы глубоко разделяет её набухшие, скользкие половые губки, врезаясь прямо в пульсирующий клитор. Настя натягивала меня за волосы с такой силой, что кожа на моем черепе трещала, заставляя мой нос глубже
"Тётя" Яна.