её уху. — Сегодня после совещания мы проведём небольшую фотосессию. Ты будешь позировать для меня в своём кабинете. Без платья. Я хочу сделать пару снимков на память». Она побледнела. «Семён, если эти фото попадут куда-то...» — «Они не попадут, если ты будешь послушной, — перебил он. — Но если я заподозрю, что ты пытаешься играть против меня — они мгновенно окажутся в почтовых ящиках акционеров и в полиции. За хранение и распространение материалов порнографического характера с использованием служебного положения». Он замолчал, пристально глядя на неё. «Кстати, Эльмира. Ты ведь помнишь, что у меня есть видео с тобой? С той ночи, когда ты была пьяная?» Она замерла. «То видео — это твой билет в тюрьму, если бы ты попыталась выдать себя за жертву. Но теперь у меня будет ещё и это фото. Ты трезвая, с моим клеймом и ошейником. Ты осознанно участвуешь в этой игре. С двумя слоями компромата ты уже не сможешь никуда деться».
— --
15:00. Совещание с акционерами.
Эльмира сидела во главе стола, чувствуя, как яйцо внутри пульсирует в такт сердцу. Борис Михайлович — председатель совета директоров — сидел напротив, задавая вопросы по квартальной отчётности. Она отвечала ровно, чётко, но каждые пять минут она сжимала внутренние мышцы, как и было приказано. На пятой минуте она почувствовала, как яйцо внутри начинает слабо вибрировать — награда за точное выполнение. Она закусила губу, продолжая говорить. На десятой минуте вибрация усилилась. Она с трудом удерживала лицо, чувствуя, как влага начинает вытекать на кресло. Борис Михайлович нахмурился: «Эльмира Эдуардовна, вы бледны. Всё в порядке?» — «Да, Борис Михайлович, — выдавила она, сжимая бёдра под столом. — Продолжайте». Она выдержала все сорок минут совещания. Когда акционеры ушли, она рухнула на стол, чувствуя, как яйцо внутри взрывается мощной вибрацией — Семён нажал кнопку в награду за выполнение. Телефон завибрировал: «Молодец. Теперь — ко мне. Фотосессия ждёт».
— --
16:30. Фотосессия.
Эльмира стояла в центре своего кабинета, абсолютно голая. Ошейник на шее. Клеймо на ягодице. Браслет на запястье. Внутри — яйцо. Семён ходил вокруг неё с телефоном, делая снимки со всех ракурсов. Он сфотографировал её лицо с заплаканными глазами, затем крупным планом — клеймо, ошейник, браслет. «Прекрасно, — сказал он, пряча телефон. — Теперь у меня есть визуальное подтверждение твоей лояльности. Если ты когда-нибудь попытаешься выйти из игры — эти фото разлетятся по всей компании. А если решишь сказать, что я тебя принуждал — я достану то видео, где ты сама просишь меня быть жёстче. Трезвая, соображающая, счастливая». Он подошёл к ней вплотную и взял за подбородок. «Ты теперь моя навсегда, Эльмира. Не потому что я тебя шантажирую. А потому что ты сама этого хочешь. Скажи мне, что я не прав». Она молчала, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда и унижения — но тело уже отзывалось на каждое его слово влажной пульсацией. «Я жду», — сказал он. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но голос был твёрдым. «Ты прав, Семён. Это... то, чего я хочу». — «Вот и отлично, — усмехнулся он. — А теперь — оденься и иди домой. Завтра будет новый день. И новые правила».
Она осталась одна, чувствуя, как ошейник давит на горло, как яйцо пульсирует внутри, как клеймо горит огнём. Она знала — завтра будет хуже. Она надела платье и вышла из кабинета. В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальных дверях — генеральный директор крупной корпорации, который идёт домой с ошейником на шее,
Любимый мой