умом и чувствовать сердцем — разные вещи. Сердце помнило тот детский ужас, когда у тебя отнимают игрушку просто потому, что ты не заслужил её иметь. Помнило ту ярость и то унижение, когда ты кричишь «Это моё!», а тебя наказывают за жадность. Помнило ту обиду, которая жнла изнутри, потому что ты — никто, и у тебя нет права даже на собственные чувства.
И теперь ей было стыдно. Не за то, что она «жадная», а за то, что она не смогла объяснить это Диане. Что она просто развернулась и ушла, вместо того чтобы сказать: «Ты нарушила мои границы. Ты взяла мою вещь без спроса. И это причинило мне боль — не потому что ты следила, а потому что ты сделала это ТАК».
«Я должна была ей это сказать, — подумала Инга, накладывая последний мазок. — Объяснить. А я просто ушла. Я сделаю это! Когда мы останемся вдвоём. Я объясню ей. И, наверное, попрошу прощения. Потому что она не заслужила такого обращения. Она просто... она просто любит меня. И боится за меня. А я... я всё ещё учусь. Быть взрослой. Иметь свои вещи. И ни перед кем за это не оправдываться».
Дракон смотрел на неё со стены. Его глаза, только что холодные и яростные, теперь, в законченной работе, казались... понимающими. Все таки она слишком много вложила личного в эту работу. Инга отложила кисть, отступила на пару шагов и в последний раз оглядела работу.
— Завтра, — сказала она дракону. — Завтра всё решится. И с контрактом, и с Дианой. А пока — ты готов.
Дракон не ответил. Но Инге показалось, что он чуть прищурился — одобрительно. Нет конечно, это игра её воображения, но, наверное, хороший знак. Она выключила свет в пиццерии, заперла дверь и вышла на улицу. Вечер был тёплым и тихим. Где-то вдалеке играла музыка, пахло летом и нагретым асфальтом. Инга постояла минуту, глядя на звёзды, и вдруг почувствовала, что внутри неё что-то изменилось. Она всё ещё боялась. Она всё ещё не была уверена, что Диана её поймёт. Но теперь она хотя бы знала, что сказать. А это уже было немало.
— --
24 июля, пятница. Дом, комната Дианы
Она очнулась от того, что её тело пронзила острая, режущая боль. Рука, на которой она лежала, затекла и онемела до такой степени, что ощущалась чужой. С трудом, превозмогая слабость, она перекатилась на спину и замерла, тяжело дыша. Потолок над ней вращался — медленно, как карусель, которую забыли выключить. Она зажмурилась, но это не помогло: мир завращался ещё быстрее, а к горлу подкатила тошнота. В ушах стоял непрекращающийся звон.
Она не помнила, как отключилась. Просто тело больше не могло выносить бодрствование и взялосвоё. Сон (или обморок) не принёс облегчения. Наверное все таки сон, потому что ей все же что-то снилось. Что-то тяжёлое, давящее. Но стоило открыть глаза, как все образы рассыпались, оставив после себя только липкий, холодный страх.
Сколько она здесь? Третий день? Четвёртый? Время перестало существовать. Была только эта комната, темнота, музыка, которая играла по кругу, и голос — её собственный, но чужой, ненавидящий, — который теперь звучал почти непрерывно.
«Сдохни, — шептал он. — Сдохни, и всё закончится. Без тебя ей будет лучше. Без твоего контроля она вздохнёт свободнее. Ты ей не нужна. Никому не нужна. Просто перестань дышать — и мир станет чище».
Диана попыталась встать. Мир качнулся. Эти проклятые обои, которые она разглядывала последние несколько часов, вдруг пошли волнами, превращаясь в водоворот. Она попыталась отвести взгляд, чтобы остановить это вращение, но комната
Погостили