Сознание возвращалось не постепенно, а резким, болезненным рывком.
Первым её ударил запах. Резкий, холодный и стерильный — смесь спирта и хлорки. Он обжёг ноздри, вырывая её из небытия не хуже нашатыря. Она сделала инстинктивный глубокий вдох, и тут же поплатились за это — горло перехватило спазмом, и вдох сорвался в сдавленный, сиплый хрип.
Она попыталась пошевелиться. И в этот момент к ней пришло первое чувство — парализующий, тотальный страх собственного бессилия.
Ещё недавно, во время разминки, она без труда выбрасывала махи ногами выше головы, а её корпус был стальным каркасом, способным держать удар. Сейчас же она не могла даже шевельнуться. Лежала как тряпичная кукла, набирая ватой. Она открыла глаза — ослепительный, ядовито-белый свет больничных ламп ударил по сетчатке. Пришлось зажмуриться и застонать. Губы потрескались, во рту стояла горечь желудочной кислоты, кажется её недавно вырвало.
Вокруг стоял тихий, методичный звук: бип... бип... бип... Кардиомонитор.
Она заставила себя снова открыть глаза и медленно, с трудом перевела взгляд вниз, на свои руки. Они лежали поверх грубой больничной простыни, бледные и обескровленные. В локтевом сгибе белела медицинская лента, фиксирующая капельницу, по которой в её обессиленный организм медленно вливался раствор глюкозы. Её кулаки, обычно покрытые плотными мозолями и сбитыми костяшками от работы на мешках, сейчас выглядели бледными, детскими и абсолютно беспомощными.
Она попыталась сжать кулак. Ничего. Пальцы слегка дрогнули, но не сжались.
И тогда, вместе с физическим оцепенением, на неё, как железобетонная плита, обрушилась память. Ссора. Холодное и отстраненное лицо Инги. Чужой, обжигающий злостью взгляд. И удаляющаяся спина такого родного, но в тот момент совершенно чужого человека. Её собственные слезы. Несколько дней в четырёх стенах, совершенно потерянной, потерявшей все. Самобичевание, галлюцинации (или нет?) и отвращение к себе.
На Диану накатила волна стыда. Стыда за собственную слабость, за свою никчемность, за то что сдалась как последняя слабаки. И этот стыд был страшнее любого нокаута. Ощущение собственной ничтожности обожгло её так, что она, забыв о капельнице, резко дёрнулась, захотев сесть, чтобы вырваться отсюда, сбежать, спрятаться.
Но тренированное, сильное тело предало её. Вместо мощного рывка она лишь судорожно приподняла плечи, а монитор тревожно запищал, отмечая скачок пульса. Мышцы ног свело острой судорогой, и она с глухим стоном рухнула обратно на подушку. Дана проиграла не сопернице, не на ринге — она проиграла самой себе! Слёзы бессилия, горькие, желчь, обожгли щёки.
Шаги, быстрые, деловитые, удалились по коридору. Диана лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как её тело сковывает бессилие. Она не могла пошевелиться. Не могла ничего сказать. Горло сжимал спазм, а язык казался чужим, сухим, неповоротливым.
Через несколько минут в палату вошли двое: пожилой врач с усталыми глазами и молодая медсестра, которая держала в руках планшет. Врач проверил показатели монитора, посветил Диане в глаза фонариком, попросил сжать пальцы — она попыталась, и на этот раз пальцы дрогнули чуть сильнее. Врач удовлетворённо кивнул и сделал пометку в карте.
— Позовите мать? — попросил он медсестру, и та, кивнув, вышла. Через минуту она вернулась сОльгой.
Диана увидела мать и снова зажмурилась — на этот раз не от света, а от новой волны стыда. Ольга выглядела постаревшей на несколько лет. Под глазами залегли тени, обычно аккуратно уложенные волосы были растрепаны, губы сжаты в тонкую линию. Но она не плакала. Она села на стул рядом с кроватью, взяла Диану за руку — осторожно, чтобы не задеть капельницу, — и несколько секунд просто молчала.
Лили