гулянка набирала обороты. Шашлык шипел на мангале, вино лилось в бокалы, разговоры становились свободнее. Сергей сидел рядом с Милой, положив руку на спинку ее стула, и это прикосновение было единственным, что удерживало его в реальности.
Потому что реальность уплывала. Он видел, как Вадим, захмелев, все чаще обращается к Миле, рассказывая свои истории. Как Игорь подкладывает ей лучшие куски шашлыка, заботливо, по-хозяйски. Как Толик — самый опасный из всех, потому что самый молчаливый, — просто смотрит. Долго, не мигая, словно изучает редкую картину в музее. И как она, Мила... расцветает.
Она больше не сутулилась. Она не куталась в палантин. Она сидела, чуть откинувшись на спинку стула, подставив лицо вечернему воздуху, и слушала. Улыбалась. Иногда запрокидывала голову в смехе, обнажая нежную шею. Ее жесты стали плавными, почти ленивыми. Она взяла ягоду клубники и ела ее медленно, не замечая, как трое мужчин следят за этим простым действием с каким-то завороженным вниманием.
Сергей чувствовал, как кровь стучит в висках. Ему казалось, что он попал в странный сон, где все знакомые предметы стоят на тех же местах, но имеют другие, новые имена. Его жена сидела рядом, в метре от него, но была так далеко — в каком-то новом, неизведанном мире, куда он отправил ее сам. И вернуть ее обратно он уже не мог. Да, кажется, и не хотел.
— Людмила, а правду говорят, что вы рисуете? — вдруг спросил Толик, прерывая паузу.
Мила вздрогнула. Вопрос был неожиданным, интимным. Она бросила быстрый взгляд на Сергея, ища то ли поддержки, то ли разрешения.
— Правда, — сказал за нее Сергей. — Она прекрасно рисует. Просто давно не брала кисть в руки.
— Зря, — Толик продолжал смотреть на нее. — Такой женщине, как вы, нужно творить. Чтобы ваша красота не пропадала втуне.
Это был комплимент такой плотности, что воздух в беседке стал гуще. Павел крякнул. Вадим усмехнулся в бороду. Игорь сделал глоток вина, глядя на Толика с любопытством.
А Мила...
Мила посмотрела на Толика долгим, изучающим взглядом и сказала — спокойно, медленно, грудным своим голосом:
— Может быть, вы правы.
Сергей сжал кулак под столом. Ладонь была липкой от пота. Это все зашло дальше, чем он планировал. Гораздо дальше. Но внутри него что-то пело. Что-то ликовало. Его творение, его Галатея отвечала чужим людям. Она принимала их восхищение. Она расправляла крылья.
— Сергей, — вдруг шепнул ему на ухо Павел, который подсел поближе. — Ты как? Нормально? А то я могу их утихомирить.
Сергей обернулся и встретился взглядом с другом. И в глазах Павла он прочитал странную смесь: осторожность, понимание и что-то еще. Что-то похожее на... сообщничество.
— Все в порядке, — ответил он тихо. — Пусть все идет, как идет.
Павел помолчал, потом кивнул и отодвинулся, а Сергей остался сидеть, глядя на гостей, на жену, на закатное небо над дачей, и думал о том, что контроль — действительно иллюзия. Он бросил камень в воду, и круги разошлись гораздо шире, чем он предполагал.
За столом продолжался смех и разговоры. Ночь сгущалась, пахло шашлыком и сиренью. А Сергей сидел и смотрел, как его мир медленно, неотвратимо менял свои очертания. И это было только начало.
Стрелки часов на столбе беседки перевалили за одиннадцать, но вечер и не думал заканчиваться. Наоборот — он набирал обороты, становился громче, свободнее, развязнее. Костер догорал, мангал остывал, зато бутылки на столе пустели одна за другой. Сергей пил больше, чем обычно, — сначала из любопытства, потом из потребности. Алкоголь притуплял остроту происходящего, но в то же время делал чувства более вязкими, тягучими, словно сон
Солнышко (эпилог)