иначе. Не как предвкушение. Как констатация факта. Уже началось. Уже.
Мила шагнула в предбанник и замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Пятеро мужчин стояли перед ней: распаренные, голые, блестящие от пота, с мускулистыми руками, широкими плечами и...
Она увидела.
Глаза скользнули вниз — непроизвольно, быстрее мысли, быстрее стыда. И увидев, она замерла окончательно.
У Вадима член висел тяжело, массивно, как спелый плод. У Игоря — длинный и ровный, сейчас чуть колыхнувшийся, когда тот повернулся к ней. Толик — самый высокий и, как она вдруг осознала, самый грозный в своей мужской одаренности — стоял ближе всех к двери, и Мила, бросив на него короткий взгляд, тут же отвела глаза, но было поздно. Картинка уже впечаталась в сознание. Огромный. Влажный после пара. Пугающий и притягательный одновременно.
Внутри нее что-то обрушилось. Какая-то плотина, которую она строила годами — из приличий, стыда, верности, скромности. Эта плотина дала трещину, и в трещину хлынул горячий, темный, запретный поток.
Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышат все. В горле пересохло. Низ живота налился тяжелой, тягучей теплотой — той самой, которую она испытывала в Гаграх, под лунным светом, когда была молода и безрассудна. Она не чувствовала этого пятнадцать лет. И теперь это чувство вернулось — не просьбой, а требованием.
Алкоголь в крови делал свое дело. Он размягчал стыд, глушил внутреннего цензора. Мысли путались. Чувства накатывали волнами. Ей хотелось сказать что-то спокойное, взрослое, но язык не слушался.
— Я... это... мне просто, — начала она и запнулась. — Ну, то есть... жарко? Мне... вы... вы такие все... я хотела сказать — вы здесь, а я там... а теперь я здесь... тоже...
Она замолчала, осознав, что несет бессвязный лепет. Щеки горели. Ладони взмокли.
— Что ты говоришь, Мила? — мягко спросил Павел. Он единственный, кажется, сохранял полное спокойствие. — Мы не поняли.
— Я говорю... — она глубоко выдохнула и сжала кулаки. — Я тоже хочу в баню.
Повисла пауза. Густая, как пар.
Вадим хмыкнул. Игорь усмехнулся. Толик, как всегда, промолчал, но взгляд его стал острее — словно скальпель, пронзающий пространство.
Павел посмотрел на Сергея. Сергей стоял в углу предбанника, спиной к стене, и смотрел на жену в каком-то полуобморочном оцепенении. Он видел ее лицо. Видел этот румянец — не от жара, от другого. Видел, как дрожат ее руки. Видел, как она пытается не смотреть на обнаженных мужчин, но взгляд ее предательски скользит, возвращается, снова скользит.
И еще он видел другое. Видел, как у Вадима — того самого, с массивным, тяжелым членом — плоть начала медленно, едва заметно набухать. Кровь приливала к паху. Член чуть приподнялся, стал объемнее, и это было заметно при свете масляной лампы. У Игоря тоже — легкое, почти незаметное шевеление, но Сергей, прикованный к месту, фиксировал каждую деталь. У Толика — самое пугающее — член оставался спокойным, но стал чуть длиннее, словно просыпался ото сна. Даже у Павла, всегда корректного, всегда сдержанного, Сергей заметил едва уловимое движение в паху.
Они все смотрели на Милу. И их тела реагировали.
Сергей чувствовал, как его собственное тело разрывается между противоположностями. С одной стороны — животная, почти болезненная ревность: его жена, его женщина, его территория. С другой — стыдное, жгучее, умопомрачительное возбуждение от того, что происходит. Он знал: то, что сейчас творится, — результат его усилий. Его сценарий. Его режиссура. И актеры играют блестяще.
Только вот актриса, кажется, начинает импровизировать.
— Мила, — сказал Павел, откашлявшись, — ты ведь понимаешь... Ты в платье. А мы — нет.
— Я знаю, — ответила она, и голос ее прозвучал выше, чем обычно,
Перед свадьбой