меня?» Потом привыкла. А теперь, кажется, даже находила в этом успокоение — можно было не думать о мелочах, просто следовать за ним и знать, что все будет правильно.
В зале ожидания они устроились у панорамного окна, выходящего на летное поле. По взлетной полосе деловито сновали машины обслуживания — заправщики, багажные тележки, какие-то непонятные агрегаты, — вдалеке заходил на посадку лайнер, сверкая белым брюхом в лучах утреннего солнца. Лена, достав из сумочки маленькое зеркальце в потертой оправе, поправляла волосы — подкалывала невидимками выбившиеся пряди. Сергей наблюдал за ней украдкой.
Сегодня она надела тот самый изумрудный сарафан — новую вещь из их недавнего шопинга. Ткань мягко струилась при каждом движении, подчеркивая талию и скрывая то, что она привыкла считать недостатками. К сарафану она подобрала легкий светлый кардиган (на случай кондиционеров в самолете) и босоножки на низком танкетном каблуке, тоже новые, купленные в том же торговом центре, пока он расплачивался за купальники. Никакой косметики, кроме легкого блеска для губ с едва заметным перламутровым отливом. Никаких украшений, кроме тонкой золотой цепочки с кулоном — его подарком на восьмую годовщину. И все равно она выглядела свежо, молодо, достойно. Женщина, которая наконец-то позволила себе быть видимой.
— Знаешь, — произнес он задумчиво, отпивая кофе из картонного стаканчика, — я только сейчас понял одну вещь.
— Какую? — она оторвалась от зеркальца.
— Я пятнадцать лет живу с красивой женщиной, которая сама об этом не знает. Вернее, знает, но не верит.
— Сереж, ты опять... — она привычно отмахнулась, но румянец, предательски разлившийся по щекам, выдал ее с головой. Румянец этот был ей удивительно к лицу — он делал ее моложе, свежее, беззащитнее.
— Нет, я серьезно. Посмотри на себя. А теперь посмотри на этих женщин вокруг. — Он незаметно кивнул в сторону пассажирок, ожидающих своего рейса. — Большинство из них пытаются выглядеть моложе с помощью слоя штукатурки и кричащих нарядов. Утягиваются, наращивают, подкалывают. А тебе это просто дано. От природы. И ты пятнадцать лет это прячешь.
— Ты скажешь тоже — «от природы», — она фыркнула, но как-то по-доброму. — Мне почти сорок. Какой уж тут «природа».
— Именно природа, — он повернулся к ней всем корпусом. — Ты выглядишь как женщина, а не как девочка. Как спелый плод, а не как недозрелый. В этом есть своя красота. Просто ее перестали замечать в нашем мире, помешанном на подростковой худобе. Но я-то замечаю. И, поверь, не я один.
Лена спрятала зеркальце и опустила взгляд, но Сергей успел заметить: уголки ее губ дрогнули в едва заметной довольной улыбке. Той самой, которую он помнил с их первых свиданий, — когда он говорил ей комплименты, а она не знала, куда деваться от смущения, но все равно таяла. Зерна, которые он так тщательно сажал последние дни, начинали прорастать. Медленно, робко, но неотвратимо.
— Объявили посадку, — сказала она, поднимаясь, и в голосе ее прозвучало облегчение — разговор зашел на слишком личную, слишком острую для нее территорию.
В самолете им достались места у иллюминатора в середине салона. Сергей уступил кресло у окна жене — он знал, что она любит смотреть на облака, хотя никогда в этом не признается, считая это «детским» занятием. Лена пристегнулась, прильнула к стеклу и затихла, пока остальные пассажиры шумно рассаживались по местам, распихивая ручную кладь.
Когда лайнер оторвался от земли, набирая высоту, Сергей почувствовал, как что-то внутри него тоже отрывается — с легким, едва заметным треском. Отрывается от привычного, предсказуемого, серого. От графиков и отчетов. От вечерних новостей и утренней каши.
Который год?