Андрей, и в его голосе больше не было вчерашней шутливости. Только серьезность и, пожалуй, забота.
— Уверена. Рассказывайте. Так же, как рассказывали вчера, когда я вышла. Я знаю, что вы говорили обо мне. Я хочу, чтобы Сергей услышал это от вас. Я не смогу сама. Слов не хватит.
Сначала разговор шел ни о чем — они тянули время, все трое. Андрей рассказывал о своем бизнесе — строительной фирме в Питере, о двух разводах («не сошлись характерами, банальная история»), о взрослой дочери, живущей в Берлине и изучающей архитектуру. Дима, оказавшийся программистом из Новосибирска, был немногословнее, но упомянул, что тоже был женат, тоже неудачно, детей нет, и теперь он «убежденный холостяк, хотя кто знает». Сергей в свою очередь поделился историей их семьи — как познакомились на той самой улице под дождем, как растили Пашку, как поднимали бизнес из руин девяностых. Лена почти не говорила, только кивала, и пальцы ее нервно крошили круассан на тарелке, превращая его в горку золотистых крошек.
А потом Андрей откинулся на спинку стула, допил кофе и посмотрел на Лену долгим, теплым взглядом, в котором читалась и нежность, и легкая грусть, и что-то еще — что-то похожее на вопрос.
— А помнишь, — сказал он негромко, — как мы сбегали с уроков? Весна, кажется, десятый класс. Май. Экзамены на носу, а мы вместо подготовки сидели на старом чердаке у Димы на даче.
— Помню, — ответила Лена одними губами, не поднимая глаз от тарелки.
— Там было так уютно, — продолжил Дима, и его голос стал ниже, интимнее, словно он говорил только для нее одной. — Старый диван с продавленными пружинами, клетчатый плед, пахнущий нафталином, стопка виниловых пластинок — «Битлы», «Пинк Флойд», что-то еще. Мы там целые дни проводили. Особенно когда родители уезжали. Помнишь, как стучал дождь по крыше? Такой гулкий, словно мы сидели внутри барабана.
Сергей насторожился. Он чувствовал, как разговор подходит к какой-то черте. Воздух сгустился, стал плотным, почти осязаемым.
— Хорошее было время, — Андрей мечтательно посмотрел в потолок, на люстру из кованого железа. — Мы тогда были так близки... Во всех смыслах. Ближе некуда. Мы втроем были как один организм. Помнишь, Лен?
Лена вскинула голову. В ее глазах мелькнул панический блеск — тот самый, что Сергей видел вчера на аллее, — но теперь он был слабее, приглушеннее. Словно она уже приняла решение и теперь только ждала, когда все случится.
— Андрей, не надо... — прошептала она, но это был ритуальный протест, последний, формальный.
— А что такого? — Дима пожал плечами, но взгляд его стал острым, испытующим, почти хирургическим. — Мы же среди своих. И Сергей, я думаю, взрослый человек. Понимает, что в юности всякое бывает. Что в семнадцать лет люди живут иначе, чем в сорок. И что любовь бывает разной.
— О чем вы? — спросил Сергей, переводя взгляд с одного на другого. Его сердце билось уже где-то в горле. Интуиция, старая бизнес-интуиция, кричала: «Сейчас. Это случится сейчас».
— Да о том, — Андрей вдруг стал серьезным, но в уголках губ все еще пряталась мягкая, ностальгическая улыбка, — что мы с Димой были не просто одноклассниками Лены. Не просто друзьями детства. Мы были ее... очень близкими друзьями. В старших классах. Почти каждый день проводили вместе. И не только на чердаке.
Он помолчал, давая словам осесть, и добавил:
— Мы были ее мужчинами. Оба.
Лена закрыла глаза. Ее лицо побелело, как вчера на аллее, но затем медленно, неотвратимо залилось краской — от шеи до лба, густым, горячим румянцем. Но она не
наказание