вскочила. Не выбежала. Осталась сидеть, вцепившись пальцами в край скатерти.
— Андрей, пожалуйста, — произнесла она одними губами, но в ее голосе уже не было мольбы. Только просьба быть помягче.
Но Дима, словно не слыша — или слыша, но считая, что мягкость сейчас не нужна, нужна правда, — продолжил:
— Она была невероятно красивая. Вы бы видели ее тогда, Сергей. Маленькая, ладная, с этими огромными, распахнутыми глазами, в которых отражалось небо. И такой огонь внутри... Мы с Андреем были обычными пацанами — угловатыми, неуверенными, каждый со своими комплексами. А она — как ураган. Как пламя. Ей хотелось всего и сразу. Жизни, любви, страсти. Она не хотела ждать, не хотела выбирать. И мы... мы не могли ей отказать. Никто из нас не мог.
Сергей замер. Он перестал жевать, перестал дышать. Мир сузился до этого стола, до этих слов, до лица жены, на котором боролись стыд и что-то еще — что-то, похожее на облегчение. Словно признание, которое она так долго носила в себе, наконец-то выходило наружу, и это было больно, но и сладко одновременно.
— Что вы имеете в виду? — голос Сергея прозвучал хрипло, но твердо. Он сам удивился, насколько спокойно звучит. Внутри у него все кипело, но внешне он держал себя в руках. — Я хочу услышать прямо. Без недомолвок.
— Мы были ее любовниками, — просто сказал Андрей. — Все трое. Вместе. Это началось в десятом классе, когда нам было по шестнадцать-семнадцать, и продолжалось почти два года. До самого выпускного. А потом она уехала — и все кончилось.
Он помолчал, подбирая слова, и продолжил:
— Лена была... как бы это сказать... ненасытной. В хорошем смысле. В самом лучшем. Она не хотела выбирать между нами. Не могла. И мы не заставляли. Мы оба ее любили. И она нас. Обоих. По-разному, но одинаково сильно. Это было красиво, Сергей. Честное слово. Никакой грязи, никакой пошлости. Только юность, только страсть, только искренность.
Дима кивнул, подтверждая:
— Мы все делали вместе. Никакой ревности, никаких обид. Она была нашей королевой, а мы — ее рыцарями. Или, скорее, ее планетами. Она — солнце, мы — два спутника. Мы не соперничали. Мы дополняли друг друга. Помню, как она впервые разрешила нам обоим быть с ней одновременно... Это было на том самом чердаке. Шел дождь, стучал по крыше, по жести, и этот стук заполнял все пространство. Она лежала на старом диване, такая хрупкая, такая бледная, но такая смелая. Сказала: «Я хочу вас обоих. Сейчас. Не хочу, чтобы кто-то был в стороне». И мы...
— Дима, остановись, — голос Лены дрогнул, но в нем уже не было паники. Скорее, предупреждение. Или даже — смущение, но не то мучительное, к которому Сергей привык за пятнадцать лет, а другое. Легкое, почти кокетливое. Словно она стеснялась не самих воспоминаний, а того, что они обсуждаются за завтраком, с круассанами и кофе.
Но Сергей, к собственному удивлению, не хотел, чтобы он останавливался. Внутри у него все перевернулось, переплавилось во что-то новое. Он смотрел на жену — на ее пылающие щеки, на прикушенную губу, на пальцы, вцепившиеся в скатерть, — и чувствовал, как в груди поднимается горячая, вязкая волна. Это была не только ревность. Это было возбуждение. Сильное, животное, почти неконтролируемое. Он представлял ее, молодую, семнадцатилетнюю, лежащую на диване под шум дождя. И двух парней, которые ее обожали. И то, как она отдавалась им — ничего не стыдясь, ничего не боясь, полностью, абсолютно.
— Она была такая открытая, — продолжал Дима, и теперь его голос звучал мягче, но
Острое желание