поднятой головой, и в ее взгляде появилось что-то новое — уверенность женщины, которая наконец приняла свое прошлое и перестала его стыдиться. Которая поняла, что ее любят не «несмотря на», а «вместе с».
Она даже начала вспоминать какие-то детали сама — смеясь, краснея, но уже без страха, с тем особым, легким кокетством, которое Сергей вчера лишь мельком видел у бассейна. Рассказала, как они однажды чуть не попались, когда на дачу неожиданно вернулись родители Димы, и им пришлось втроем прятаться в шкафу, давясь от смеха. Как Андрей принес шампанское, украденное у отца, и они пили его из горла на крыше сарая, глядя на августовские звезды. Как танцевали под старый магнитофон «Электроника», по очереди выбирая пластинки. Как однажды она накрасила губы маминой помадой и сказала: «Сегодня моя ночь, мальчики, делайте что хотите», — и как они растерялись от этой ее смелости.
— Ты всегда была главной, — усмехнулся Дима, слушая ее. — Мы только думали, что ведем. А на самом деле ты вела нас. Всегда.
— До сих пор веду, — тихо сказала Лена, и в ее голосе прозвучала та самая, забытая, давно похороненная нотка превосходства. Мягкого, женского, но несомненного.
Сергей слушал, и картины одна за другой вспыхивали в его воображении — яркие, сочные, полные деталей. Вот она, семнадцатилетняя Лена, в красном платье выпускницы, сидит на скамейке между двумя парнями. Вот она смеется, запрокинув голову, и звезды отражаются в ее глазах. Вот она лежит на старом пледе, раскинув руки, а двое склоняются над ней. Он чувствовал, как возбуждение, никуда не ушедшее, перерастает в нечто новое. В желание. В желание увидеть свою жену такой же раскованной, такой же смелой, такой же свободной и сейчас. И эти двое мужчин, которые когда-то были ее любовниками, больше не казались ему угрозой. Скорее — проводниками в мир, о существовании которого он только догадывался. Ключниками от двери, которую Лена заперла двадцать два года назад.
В какой-то момент, когда Андрей и Дима отошли к стойке за добавкой кофе, Лена наклонилась к мужу и прошептала ему на ухо:
— Ты заметил, как я возбуждена?
Сергей вздрогнул. Он заметил. Заметил ее румянец — не тот, стыдливый, а другой, горячий. Заметил, как она дышит — чаще, глубже, грудью. Заметил, как она то и дело облизывает губы и как ее пальцы, уже не нервные, а чувственные, поглаживают ножку бокала.
— Заметил, — ответил он так же тихо.
— Я не знала, что воспоминания могут так... заводить. Я думала, что забыла это. Похоронила. А оно живое. И я живая.
После завтрака они разошлись по процедурам. Андрей и Дима отправились на грязелечение, а Сергей и Лена — в водолечебницу. По дороге он не отпускал ее руки — держал крепко, но не властно, а словно боясь, что она исчезнет, растворится в этом южном мареве, окажется сном. Она была спокойна и задумчива, и на губах ее играла та самая полуулыбка Моны Лизы.
— О чем ты думаешь? — спросил он, когда они вошли в крытую галерею, увитую бугенвиллеей.
— О том, что ты — удивительный человек, — она остановилась и повернулась к нему. — Другой бы на твоем месте устроил скандал. Хлопнул дверью. Обвинил меня в разврате. А ты...
— А я люблю тебя, — ответил он просто. — И всегда хотел, чтобы ты была свободной. Это моя вина, что за пятнадцать лет ты не смогла мне рассказать. Значит, я не создал нужной атмосферы. Значит, я где-то ошибся. И теперь, когда я слышу все это, я понимаю, почему ты пряталась. Не
У гинекологического кресла