так, что сквозь него просвечивала кожа. Лиф без косточек, почти невесомый, скорее намекающий на грудь, чем скрывающий ее. И внизу — такая же тонкая, почти призрачная полоска ткани, едва прикрывающая бедра и оставляющая ягодицы практически открытыми. Он видел все: и очертания сосков, темнеющие сквозь кружево, и мягкую, женственную округлость ягодиц, и изгиб талии, и нежную ложбинку позвоночника, уходящую вниз, под ткань.
— Лена... — выдохнул он, не в силах оторвать взгляда от ее отражения. Его пальцы, державшие бегунок молнии, дрогнули.
— Что? — она обернулась через плечо, и в ее глазах он увидел незнакомый, дразнящий блеск. Тот самый, который впервые мелькнул там, в торговом центре, перед зеркалом примерочной, но теперь он разгорелся в полную силу. — Тебе не нравится?
— Нравится... очень. Безумно нравится. Я просто... Когда ты успела это купить?
— В торговом центре, — она улыбнулась уголками губ, и улыбка эта была полна лукавства. — Когда ты расплачивался за купальники. Я незаметно положила в пакет. Пока ты говорил с продавщицей. Хотела сделать тебе сюрприз... когда-нибудь.
«Когда-нибудь» наступило сегодня. И Сергей вдруг понял — не умом, а каким-то древним, животным чутьем: она готовилась не к дискотеке. Она готовилась к чему-то гораздо большему. Это белье не предназначалось для того, чтобы оставаться скрытым под одеждой весь вечер. Оно должно было быть увиденным. Но кем? Им? Или кем-то еще? Или — всеми сразу?
Он застегнул молнию, и его пальцы, проходя по ее позвоночнику, ощутили тепло ее тела и легкую дрожь — то ли от щекотки, то ли от возбуждения. Лена опустила волосы, и они рассыпались по плечам. Потом она села к туалетному столику — старому, деревянному, с большим овальным зеркалом — и принялась краситься.
Сергей отошел на шаг и прислонился к дверному косяку, наблюдая. Он никогда не видел, чтобы его жена красилась так тщательно. Обычно ее макияж занимал пять минут: тон, тушь, блеск для губ. Сегодня же она священнодействовала. Тон — ровный, бархатистый, делающий кожу фарфоровой. Румяна — легкие, едва заметные, но подсвечивающие скулы. Тени — дымчатые, серо-жемчужные, углубляющие взгляд. Тушь — слой за слоем, превращающая ресницы в пушистые опахала. Она наносила все это медленно, сосредоточенно, почти медитативно, словно художник, создающий шедевр перед важной выставкой.
Потом она взяла помаду. Ярко-алую. Такую он видел на ней разве что в первые годы их знакомства — один раз, на какой-то праздник, кажется, на свадьбу друга. Она провела кисточкой по губам — медленно, тщательно, прорисовывая контур с точностью ювелира, — и ее рот вдруг стал другим. Вызывающим. Сочным. Почти вульгарным. Сергей сглотнул. Он представил, как эти губы смыкаются вокруг...
— Ты так красишься, будто... — он не закончил фразу.
— Будто что? — она посмотрела на него в зеркало, не оборачиваясь. Их глаза встретились в отражении.
— Будто идешь не на танцы, а... не знаю. На охоту.
Она улыбнулась — и от этой алой, хищной улыбки у него перехватило дыхание.
— Может быть, так и есть. Может быть, я иду на охоту. Или, — она помедлила, проведя кисточкой по нижней губе, — может быть, я хочу, чтобы на меня охотились.
Затем она занялась волосами. В санатории не было парикмахерской с вечерними прическами, но она сделала все, что позволяли условия. Завила локоны на старенькие щипцы, найденные в ящике туалетного столика (наверное, оставленные кем-то из предыдущих гостий), — небрежно, но эффектно, так что они рассыпались по плечам крупными волнами, обрамляя лицо. Оставила несколько прядей у висков, небрежно спадающих на скулы, остальные заколола наверх, открыв шею и уши с маленькими серебряными сережками —
Тетя Юля. Мама одноклассника-шлюха.