Сергей смотрел, как преображается его жена, и чувствовал, как внутри борются два чувства. Одно — темное, собственническое, почти злое, — нашептывало: «Она готовится для них. Для этих двух, которые когда-то имели ее вместе на старом диване. Она хочет их снова. Посмотри, как она старается — для них, не для тебя». Другое — жгучее, стыдное, но неодолимое — возбуждение. Он представил, как Андрей и Дима увидят ее в этом белье. Как их глаза загорятся тем самым голодным огнем, который он уже видел сегодня за завтраком. Как они будут хотеть ее — так же, как двадцать лет назад, так же, как хотели весь день сегодня. И от этих мыслей у него пересохло во рту, а сердце забилось быстрее, разгоняя по телу горячую, густую кровь.
— Что ты думаешь? — спросила она, поднимаясь. — О моем виде. Только честно.
Она повернулась, и он увидел ее целиком. И понял, что пока он стоял, погруженный в мысли, она успела не только накраситься. Она успела переодеться. Исчезло льняное платье, под которым просвечивало кружево. Теперь на ней была короткая джинсовая юбка — та самая, которую она купила в торговом центре «просто посмотреть» и которую он никогда не видел на ней. Юбка открывала ноги значительно выше колена. А сверху — простая белая блузка, свободная, но завязанная узлом на талии, открывающая загорелую полоску живота. И сквозь тонкую ткань блузки все еще угадывалось то самое черное кружево — она специально выбрала наряд так, чтобы намек был заметен при определенном освещении.
Она выглядела как нечто среднее между юной школьницей и... Он не хотел додумывать это слово, но оно само всплыло в голове — дерзкое, опасное слово. Вызывающая, почти неприличная, и при этом дьявольски желанная. Такой он ее никогда не видел. Даже в молодости. Даже в первые годы брака.
— Ты... — он запнулся, подбирая слова, но все они казались бледными и невыразительными. — Ты выглядишь... сногсшибательно. Если честно — я даже не знаю, кто ты сейчас. Ты — не Лена. Ты — кто-то другая.
— Правда? — она кокетливо повернулась вокруг себя, и юбка взметнулась, открывая бедра почти полностью, до самой полоски черного кружева. Он успел увидеть, и у него перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы они меня запомнили. Такой, как сейчас. Не той девочкой с чердака. А женщиной.
— Они тебя и так запомнили. По-моему, они тебя никогда не забывали.
— Нет. — Она покачала головой, и локоны качнулись, скользнув по обнаженным плечам. — Они запомнили девчонку. Смешливую, угловатую, которая только училась быть женщиной. А теперь увидят... — она помолчала, — то, что из нее выросло.
Она подошла к нему — близко, вплотную, так что он почувствовал запах ее духов, что-то сладкое и пряное, — положила руки ему на плечи, заглянула в глаза снизу вверх.
— Ты не против? — спросила она, и в этом вопросе была не тревога, а что-то другое. Любопытство? Проверка? — Я хочу танцевать. Хочу, чтобы они на меня смотрели. Хочу, чтобы ты на меня смотрел. Хочу... — она запнулась, облизнула алые губы, — хочу снова почувствовать себя желанной. Не просто любимой. А желанной.
— Я... — он хотел сказать «нет», но слово застряло. Потому что он действительно был против — какой-то частью себя, той самой, темной и собственнической, — и одновременно не был. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. И если для этого нужно, чтобы на тебя смотрели другие... пусть смотрят.
Санитар из морга