сказал он, и голос его прозвучал хрипло. — Идем на дискотеку.
Лена улыбнулась и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку — нежно, но с каким-то новым, чувственным напором. Ее губы задержались на его коже чуть дольше обычного.
— Тогда после ужина. У нас еще есть время привести себя в порядок. И... Сереж?
— Мм?
— Спасибо тебе. За все. За то, что ты такой. За то, что я могу быть собой. Наконец-то.
Они медленно пошли обратно в коттедж, и их тени, длинные и слившиеся, скользили по вымощенной ракушечником дорожке. Сергей думал о том, что дискотека — это, возможно, лишь предлог. Что Андрей и Дима явно имеют какие-то планы. Что его жена, его Лена, которую он, казалось, знал вдоль и поперек, сейчас находится в каком-то новом, неизведанном состоянии — между прошлым и настоящим, между стыдом и свободой, между желанием и ожиданием. И что он сам, кажется, совсем не против этих планов.
Вечер обещал быть интересным. Возможно — самым интересным в их жизни.
Они вернулись в коттедж около шести. Закатное солнце заливало террасу теплым, почти осязаемым золотом, в кустах магнолии заливались цикады, с моря тянул легкий бриз, пахнущий солью и водорослями. До ужина оставался час, до дискотеки — чуть больше двух. Сергей ожидал, что Лена захочет полежать, отдохнуть после насыщенного дня, может быть, подремать. Но она с порога, почти не глядя на него, направилась в ванную, и через минуту он услышал, как зашумела вода.
Он опустился в плетеное кресло на террасе, вытянул ноги и попытался собраться с мыслями. За сегодняшний день его представления о жене перевернулись дважды. Сначала — за завтраком, когда она, краснея и бледнея, призналась в том, о чем молчала двадцать два года. Потом — после завтрака, когда она прошептала ему на ухо: «Ты заметил, как я возбуждена?» И он заметил. Заметил все: ее влажные губы, ее расширенные зрачки, ее пальцы, поглаживающие ножку бокала с той особенной, чувственной медлительностью, которую он не видел у нее никогда — или не замечал.
А теперь он ждал, что будет дальше. И в этом ожидании было что-то почти мучительное, почти невыносимое. Как в детстве, когда сидишь в очереди к зубному врачу: страшно, но знаешь, что назад уже нельзя.
Прошло полчаса. Лена все еще была в ванной. Сергей сходил в гостиную, плеснул себе виски из мини-бара — впервые за отпуск ему требовалось что-то крепче вина, — и вернулся на террасу. Алкоголь обжег горло и теплой волной разлился в груди. Закатное солнце золотило верхушки кипарисов, окрашивало белые стены коттеджей в розоватые тона. Море вдали стало сиреневым, почти лиловым, и над ним уже загорались первые, еще бледные звезды.
— Сереж, — услышал он голос из спальни, — поможешь мне с застежкой?
Он поднялся, допил виски одним глотком и вошел в спальню. И замер на пороге. Лена стояла к нему спиной перед большим напольным зеркалом в резной деревянной раме. На ней было легкое летнее платье — простое, льняное, домашнее, которое он видел десятки раз. Она держала у затылка распущенные, влажные после душа волосы, ожидая, пока он застегнет молнию на спине.
— Застежка на спине, — пояснила она, хотя он и сам уже видел.
Сергей приблизился, поднял руки к молнии — и замер снова. Сквозь тонкую, почти прозрачную ткань льняного платья отчетливо проступало то, что она надела под него. Это было не просто белье. Это было оружие. Тончайшее черное кружево — не то, что продается в обычных отделах, а то, что лежит в отдельных коробочках с надписью «соблазнение», — облегало ее тело
Вторая жена