И вместо отвращения — вместо того, что, по всем правилам, он должен был бы чувствовать, — он чувствовал возбуждение. Горячее, вязкое, растекающееся от солнечного сплетения вниз, к животу. И гордость. Да, гордость за то, что она была такой. За то, что она, пройдя через этот опыт, через эту свободу, через эту любовь, выбрала его. И за то, что сейчас она сидит перед ним, открытая и беззащитная, и признается в том, о чем молчала двадцать лет. И за то, что эти двое мужчин, ее первые мужчины, до сих пор смотрят на нее с таким теплом.
— Ты... — он облизнул пересохшие губы. Язык казался чужим, неповоротливым. — Ты никогда не говорила. Ни разу. За все пятнадцать лет. Я даже представить не мог.
— Я боялась, — повторила она. — Ты всегда был таким правильным, таким надежным. Таким... однолюбом. А я... я была другой. Во мне всегда было это — жажда большего. Я думала, ты не поймешь. Думала, что если расскажу — ты посмотришь на меня иначе. С осуждением. Или с жалостью. И я решила: лучше спрятать эту часть себя. Забыть. Стать обычной женой. Но это не работало. Ты же чувствовал. Ты всегда чувствовал, что я прячусь.
Андрей и Дима молча смотрели на них. Кажется, они и сами не ожидали, что их откровения приведут к такому разговору — такому глубокому, такому очищающему. Они думали, что просто вспоминают прошлое за бутылкой вина, но получилось нечто большее. Они открыли дверь, которую Лена заперла много лет назад, и теперь из этой двери лился свет. Яркий, горячий, живой.
— Я понимаю, — медленно сказал Сергей, и каждое слово давалось ему с трудом, потому что он сам еще не до конца осознал то, что говорил. — Теперь понимаю.
Он накрыл ее ладонь своей. Она была горячей, как в лихорадке, и чуть подрагивала.
— Ты не представляешь, что сейчас творится у меня внутри, — продолжал он тихо, так, чтобы слышала только она, но Андрей и Дима, конечно, тоже слышали — и это было частью момента, частью его странной, неожиданной честности. — Это странно. Очень странно. Я должен злиться. Должен ревновать. Должен, наверное, ударить кого-нибудь из них. Но я чувствую... совсем другое. Я смотрю на тебя и вижу женщину, которую, оказывается, совсем не знал. Женщину, которая гораздо сложнее, гораздо глубже, гораздо... живее, чем я думал. И я хочу узнать ее заново. Я хочу, чтобы та Лена, с чердака, под дождем, вернулась. Хотя бы отчасти. Хотя бы на эти две недели.
Лена всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы — тех самых, что все-таки потекли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на разрумянившейся коже.
— Ты правда не сердишься? Ты правда меня не осуждаешь?
— Нет. — Он покачал головой и, помедлив, добавил с кривоватой, смущенной усмешкой: — Более того... мне стыдно в этом признаваться, но... я даже возбужден. Слушая их. Представляя тебя — ту, молодую, красивую, смелую. Я словно увидел тебя заново. И это... заводит.
Дима чуть заметно улыбнулся, и в его улыбке Сергей прочитал понимание. Андрей же поднял чашку с кофе, словно провозглашая тост:
— За честность. И за то, что прошлое иногда умеет дарить настоящему новую жизнь. И за вас — за то, что вы смогли это услышать.
Завтрак после этого признания длился еще долго. Но атмосфера изменилась — кардинально, словно кто-то открыл окно в душную комнату. Лена больше не прятала глаза, не крошила хлеб, не вздрагивала при каждом слове. Она сидела прямая, с высоко
По случаю новоселья