все еще интимно. Он смотрел прямо на Сергея, словно чувствуя его состояние, словно давая ему разрешение на эти мысли. — Ни грамма стеснения. Ни капли страха. Мы часами могли ласкать ее — по очереди и вместе. Она любила, когда мы оба были в ней, когда она чувствовала себя наполненной, окруженной, любимой с двух сторон. Это было... как будто она хотела впитать всю жизнь. Весь мир. И мы отдавали ей все, что могли. Все, что у нас было.
Андрей добавил мягче, явно пытаясь сбалансировать откровенность Димы:
— Мы никогда не делали ей больно. Только так, как она хотела. Только с ее согласия. Она была нашим солнцем. А мы — двумя планетами, которые вращались вокруг нее. И она светилась. Вы бы видели ее после... Она смеялась, пела, танцевала, читала стихи. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. А потом пришел выпускной, и она уехала — поступила в институт, в ваш город. И все кончилось.
— Мы ее не держали, — тихо сказал Дима. — Хотя оба хотели. Но понимали: ей нужно строить свою жизнь. Мы думали, что у нее все будет хорошо. Что она будет такой же яркой, такой же смелой. А потом потеряли ее из виду. И только сейчас, увидев ее здесь, поняли, как сильно по ней скучали.
Лена вдруг подняла голову. В ее глазах стояли слезы — не горя, не стыда, а какого-то странного, очищающего облегчения, — но она не плакала. Она посмотрела на мужа — прямо, открыто, с вызовом, который он никогда в ней не видел. Тот самый вызов, который, наверное, и был у той семнадцатилетней девочки на чердаке.
— Это правда, Сережа, — сказала она тихо, но голос звучал ясно, отчетливо, как колокольчик. — Все, что они сказали, — правда. Я не знала, как тебе рассказать. Двадцать лет носила это в себе, как камень. Боялась, что ты осудишь, что ты перестанешь меня уважать, что ты решишь, будто я... испорченная. Но это было. И это было... прекрасно. Они дали мне то, чего я больше нигде не находила. Чувство, что я желанна. Что я любима. Что я могу быть такой, какая есть, — и меня не осудят. Что я могу хотеть многого — и это нормально.
Она замолчала, переводя дыхание, и ее пальцы, все еще сжимавшие скатерть, чуть расслабились. А потом добавила, уже тише, но с какой-то новой, глубокой интонацией:
— И сейчас, когда я их увидела... все вернулось. Понимаешь? Все чувства. Вся та свобода. Я снова почувствовала себя той девчонкой. И мне стало так легко, будто груз с плеч. Будто я все эти годы ходила в скафандре, а теперь его сняли.
Сергей молчал. Он был не в силах говорить. Его переполняли эмоции — слишком много, слишком разные, и все сразу. Он смотрел на жену — на ее мокрые ресницы, на разрумянившиеся щеки, на приоткрытые, чуть подрагивающие губы, — и видел перед собой не просто Лену, свою домашнюю, привычную, предсказуемую Лену. Он видел ту самую девушку, о которой говорили Андрей и Дима. Страстную, живую, способную на такую смелость, о которой он и помыслить не мог. Девушку, которая в семнадцать лет имела смелость хотеть двоих — и не мучиться стыдом. Женщину, которая двадцать два года прятала эту часть себя, пока двое мужчин из прошлого не напомнили ей, кем она была.
Он перевел взгляд на Андрея. Потом на Диму. Они смотрели на него — не с вызовом, не с торжеством, а с пониманием. Как люди, которые прошли через что-то подобное и знают, каково
Марина Васильевна. Часть 2.