смех — более громким, жесты — более свободными. Она уже не просто танцевала — она прижималась то к одному, то к другому, позволяла их рукам задерживаться на своей талии, на спине, на бедрах. В какой-то момент, во время быстрого танца, Дима развернул ее спиной к себе, и они двигались вместе — слишком близко, ее ягодицы почти касались его паха, — а она смеялась и продолжала танцевать.
Сергей продолжал сидеть на диване, сжимая в руке бокал с остывшим виски. Он делал вид, что ничего не замечает. Что это просто танец. Что это просто старые друзья. Но внутри у него все кипело — сложная, жгучая смесь ревности, гордости и возбуждения. Он видел то, что видел. Видел, как Дима в какой-то момент положил ладонь на ягодицу Лены и слегка сжал — не мимолетно, а ощутимо, так, что пальцы погрузились в джинсовую ткань. Видел, как она сначала дернулась, словно хотела отстраниться, но потом замерла, и ее глаза на мгновение закрылись — в блаженстве? в узнавании? в воспоминании? — и ресницы дрогнули. Видел, как Андрей наклонился к ее уху и что-то прошептал, прикрыв рот ладонью, и она закусила губу — ту самую, алую, — и кивнула.
Она сдавалась. Медленно, но верно, она отпускала контроль. И он, ее муж, сидел в двадцати шагах и наблюдал за этим. И — боже — это его возбуждало. Не просто возбуждало — заводило до дрожи, до сухости во рту, до тяжелой, пульсирующей волны в низу живота. Он представил, как она дышит — часто, неровно. Представил, как кружево под блузкой намокает от пота и желания. Представил, о чем они шепчут ей на ухо. И от этих мыслей у него перехватывало дыхание.
Прошел час, может, больше. Время на этой дискотеке текло иначе — то растягивалось, как патока, то летело галопом. Лена совсем раскраснелась, волосы растрепались, несколько прядей выбились из прически и прилипли к влажным вискам. Помада смазалась, но это только делало ее более живой, более чувственной. Она выглядела как женщина, которая только что занималась любовью, — или которая вот-вот займется. Андрей и Дима поддерживали ее с двух сторон, и в их позах, в их жестах, в том, как они касались ее, не было уже ничего дружеского — только собственническое, мужское, голодное.
Она вдруг высвободилась из их рук и, чуть покачиваясь на высоких каблуках босоножек, направилась к Сергею. Он поднялся ей навстречу.
— Сереж... — голос у нее был низким, чуть хриплым, но в глазах, устремленных на него, горело что-то ясное и решительное. Никакого опьянения — только возбуждение, чистое, острое, и еще — вопрос. Или просьба. — Можно мы... Они приглашают меня к себе в домик. Тут недалеко, за магнолиями. Хотят показать старые фотографии. Вспомнить школу. Поговорить.
— Вспомнить школу? — он посмотрел на нее, потом на Андрея и Диму, стоящих в нескольких шагах позади. Их лица были спокойными, но в глазах плясали те самые искры, которые он видел весь вечер.
— Да. Мы просто посидим, поболтаем. Вспомним молодость. Ничего такого, — она коснулась его руки, и ее пальцы были горячими, как в лихорадке. — Я буду недолго. Честно. Пара часов, не больше. Ты же знаешь — я всегда возвращаюсь.
— Сергей, — Андрей шагнул ближе и заговорил проникновенно, глядя ему прямо в глаза, и в его голосе звучала та особая, хорошо поставленная искренность, которая бывает у людей, привыкших вести переговоры. — Мы понимаем, как это выглядит со стороны. Правда, понимаем. Но даю слово: ничего дурного. Мы старые друзья, просто старые
Собственность