Дальше воображение рисовало картины, от которых у него пересыхало во рту и кровь шумела в ушах. Вот они втроём в гостиной. Лена опускается на диван — её юбка задирается до предела, открывая чёрное кружево, то самое, которое он видел всего час назад, когда она одевалась для них. Для них, не для него. Андрей садится рядом, кладёт широкую ладонь ей на колено, его пальцы медленно, мучительно медленно ползут вверх. Дима наливает что-то в бокалы, смеётся, говорит о прошлом, а руки уже живут своей жизнью — гладят, сжимают, исследуют. Потом Андрей наклоняется и целует её — не по-братски, не по-дружески, а глубоко, жадно, проникая языком в её рот, и она отвечает, её пальцы запутываются в его волосах. Дима в это время расстёгивает блузку — медленно, одну пуговицу за другой, — и тонкая белая ткань сползает с плеч, открывая то самое чёрное кружево, которое Сергей...
Он тряхнул головой и залпом допил остатки виски.
«Прекрати, — приказал он себе. — Это просто воображение. Они же сказали — чай, разговоры, ничего такого».
Но он не верил. Ни единому слову.
Он видел их глаза. Он видел, как они смотрели на Лену. И он видел, как Лена смотрела на них.
Ревность — острая, удушливая — поднималась из глубины груди, как рвота. Она была его женой. Его. Пятнадцать лет они делили постель, быт, жизнь. И теперь она там, с ними, и они, возможно, уже прикасаются к ней. К ее телу, которое он знал лучше, чем свое собственное. К ее губам, которые целовали его сегодня утром.
Но вместе с ревностью — и это было самое стыдное — пришло возбуждение. Горячее, низкое, скручивающее живот в тугой узел. Он представил, как Дима входит в нее — медленно, заполняя до конца, — и как она стонет, запрокинув голову. Представил, как Андрей в это время гладит ее грудь, как она тянется к нему губами... И от этой картины его собственное тело отозвалось остро и недвусмысленно.
Он ненавидел себя за это возбуждение. И одновременно не мог остановиться.
«Что я за мужчина? — думал он, глядя на тающие кубики льда. — Мою жену сейчас, возможно, имеют двое. Двое! А я сижу здесь, в баре, с каменным стояком и не могу оторваться от этих мыслей. Может, со мной что-то не так? Может, я извращенец? Может, я просто жалкий...»
Он оборвал себя и потёр лицо ладонями.
Но где-то глубже, под слоем самообвинений, шевелилось и другое. Странное, неожиданное чувство — облегчение. Свобода. Свобода от необходимости быть единственным. Единственным, кто отвечает за её счастье. Единственным, кто должен всегда быть на высоте. Свобода от страха, что он недостаточен. Если она получит что-то от них — что-то, чего он не мог ей дать, — разве это плохо? Разве это не сделает её более полной, более счастливой?
Он вдруг вспомнил, как Лена смотрела на него, когда он сказал: «Идите». В её глазах на долю секунды мелькнуло что-то — удивление? благодарность? — и тут же исчезло. Она не ожидала, что он отпустит. И она ушла. Быстро, почти не оглядываясь. Её каблуки простучали по полу — тук-тук-тук — и стихли.
«Ты сам её отпустил. Теперь сиди и жди».
Прошло полчаса. Сорок минут. Час.
Музыка в зале стала тише. Ведущий объявил последний танец. Пары на танцполе качались в полумраке под какую-то медленную ретро-композицию. Сергей смотрел на них и чувствовал себя бесконечно одиноким.
— Простите, у вас не занято?
Сергей вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Рядом с диваном стоял мужчина примерно его возраста, может, чуть старше.
Шалости