Он достал телефон. Посмотрел на экран — пусто. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Часы показывали, что прошло уже больше часа. Час и пятнадцать минут. Что можно делать целый час? Какие «чаи» могут длиться так долго?
«Не пиши ей, — сказал он себе. — Не будь навязчивым. Ты же мудрый муж, помнишь? Ты же дал ей свободу».
Но пальцы уже набирали сообщение. Он не мог иначе. Он должен был знать, что она жива. Что она помнит о нём. Что она ещё его жена.
Он набрал СМС и уставился на экран, перечитывая слова, которые казались жалкими и отчаянными:
«Как ты? Всё в порядке?»
Отправить. Палец завис над кнопкой, а потом решительно нажал. Сообщение улетело. Он откинулся на спинку дивана и стал ждать. Сердце колотилось где-то в горле.
Ответ пришёл почти сразу. Экран загорелся, и он жадно впился глазами в буквы:
«Все хорошо. Мальчики ведут себя культурно. Пьем чай, болтаем. Скоро буду».
«Мальчики ведут себя культурно».
Он перечитал это трижды. Потом ещё раз. И ещё.
«Мальчики». Это слово резануло, как ножом. Андрей и Дима — её «мальчики». Словно она уже была их, а он — просто зритель, которому посылают отчёт с места событий. «Культурно». «Чай».
Он знал, что это неправда. Знал так же твёрдо, как знал своё имя. Лена не умела врать. Вернее, умела, но плохо, очень плохо. «Мальчики ведут себя культурно» — это была слишком старательная, слишком продуманная фраза. Не её слова. Она прикрывалась ими, как щитом, как ребёнок, который говорит: «Это не я разбил вазу».
Он представил, как она пишет это сообщение. Где она сейчас? Сидит на диване, прикрывая голую грудь подушкой, а Андрей и Дима с двух сторон заглядывают в экран её телефона? Или лежит в постели, и телефон дрожит в её руке, пока кто-то из них... пока её тело содрогается от чужих прикосновений?
— Чёрт, — прошептал он и почувствовал, как от этих мыслей внутри снова скручивается тугой, горячий узел.
Он представил её пальцы, которые держат телефон. Те самые пальцы, которые час назад касались его руки. Теперь они касаются кого-то другого. Или обхватывают чужую плоть. Или сжимают простыню.
Он не стал додумывать. Тело реагировало само — жаром, приливом крови, каменным напряжением в паху. Возбуждение и ревность сплелись так тесно, что он уже не мог отличить одно от другого. Это было мучительно. И это было сладко.
Он убрал телефон в карман, не ответив на её сообщение. Что он мог написать? «Хорошо, дорогая, продолжай»? «Немедленно возвращайся»? «Я знаю, что ты врёшь»?
Ничего из этого он написать не мог. Поэтому просто заказал ещё один виски и уставился на танцпол, где чужие пары продолжали кружиться в своей чужой, непонятной ему жизни.
Бармен подошёл, молча налил и так же молча отошёл. Кажется, он всё понимал. И от этого было ещё тоскливее.
Сергей вернулся в коттедж глубокой ночью. Дискотека давно закончилась, павильон опустел, даже бармен начал многозначительно поглядывать на часы, собирая бокалы. Он шёл по тёмной аллее один, и звук собственных шагов по гравию казался ему чужим, словно кто-то невидимый следовал за ним по пятам. В висках глухо стучало — не то от выпитого, не то от напряжения, которое не отпускало весь вечер. Где-то вдалеке шумело море, но этот привычный звук лишь подчёркивал тишину вокруг.
Коттедж встретил его тишиной и пустотой. Он вошёл, не включая верхний свет — только ночник в гостиной горел тёплым оранжевым пятном, отбрасывая длинные тени. В воздухе ещё витал лёгкий аромат её духов — сладковатый, с ноткой ванили, — и от
падчерица