той жадностью, которой Сергей никогда в ней не подозревал. Её тело двигается в едином ритме с ними, принимая обоих, и комната наполняется влажными шлепками, стонами и её сдавленным, полным блаженства шёпотом: «Да, да, ещё...»
Он видит, как она испытывает наслаждение — не просто физическое, а какое-то глубинное, пьянящее чувство свободы и возвращения в юность. Ей нравится быть желанной для двоих сразу. Ей нравится, что они смотрят на неё с обожанием и похотью одновременно. Она снова чувствует себя той семнадцатилетней девчонкой, которую хотели двое парней, и которой не нужно было выбирать. И это ощущение — быть в центре, быть богиней, которой поклоняются, — кружит ей голову сильнее любого алкоголя.
Сергей резко открыл глаза. Простыня под ним взмокла. Сердце колотилось где-то в горле. Член стоял так, что прикосновение ткани причиняло почти боль. Он ненавидел себя — за это животное возбуждение, за то, что его тело предаёт, что он не может думать ни о чём другом, кроме как о том, как его жену имеют двое других мужчин. Но одновременно с этим он отчаянно хотел продолжения этих картин. Ему хотелось досмотреть до конца, узнать, чем всё кончится, увидеть, как она достигает пика, как кричит, как бессильно падает на простыни, удовлетворённая и счастливая.
«Что со мной не так?» — пронеслось в голове. Он сжал кулаки и стиснул зубы.
Он попытался унять дрожь в руках, но тело не слушалось. Ладонь сама потянулась вниз, но он одёрнул себя. «Нет. Не сейчас. Не так». Ему казалось, что если он сделает это, думая о ней с ними, то окончательно признает своё поражение, свою извращённую слабость. Но возбуждение не проходило, оно пульсировало, требовало выхода. Сергей перевернулся на бок, уткнулся лицом в её подушку, вдохнул её запах — и перед глазами снова вспыхнули образы: её разведённые бёдра, чужие ладони на её груди, её рот, растянутый чужой плотью.
«Она вернётся к тому, кто дал ей эту свободу». Голос Виктора звучал в голове как заклинание. Сергей попытался ухватиться за эти слова, как утопающий хватается за соломинку. Может быть, это правда. Может быть, завтра она вернётся — счастливая, расслабленная, благодарная. С запахом чужих тел на коже и с искрами в глазах. И он будет тем мудрым мужчиной, который всё понял и принял. Их брак выйдет на новый уровень... если он сможет пережить эту ночь.
Но другая часть его сознания кричала — громко, истерично, заглушая все разумные доводы: «Ты просто слабак. Ты отдал жену двум мужикам, потому что не смог её удержать. Потому что она хотела их больше, чем тебя. Ты ей не нужен, понимаешь? Ты удобный, привычный, а они — страсть, молодость, запретный плод. И она сейчас стонет под ними, забыв, как тебя зовут».
Эти два голоса спорили до тех пор, пока сознание не затуманилось и он не провалился в тяжелый, липкий сон.
И там, во сне, его ждал кошмар — и одновременно самое постыдное, самое возбуждающее видение.
Он стоял в большой, смутно освещённой комнате. В центре — огромная кровать, застеленная красным шёлком, смятым и влажным. На кровати лежала Лена. Она была обнажена, её тело блестело, словно после долгой любовной игры. Вокруг неё, на ней, в ней — мужчины. Много мужчин. Десять? Двенадцать? Их тел было так много, что Лены почти не было видно — только мелькали её тонкие руки, запястья, которые держали чьи-то ладони, её широко разведённые бёдра, её открытый рот, в который входила чужая плоть. Она не кричала, не сопротивлялась. Она принимала их всех — с какой-то царственной, чувственной покорностью. Её
Синдикат. Часть 1. Капкан для Тамары