делаем ничего противозаконного. Мы не делаем ничего, что могло бы кому-то навредить. Мы просто... получаем удовольствие. Или будем получать. Это же естественно. Вы сами когда-нибудь это поймёте. Когда станете старше и перестанете стесняться своих желаний.
Девушки замолчали. Я слышал, как они завозились, поправляя одежду. Потом послышался шорох — видимо, мама натягивала шорты. И тут Оля вдруг выдохнула:
— Ой...
— Что? — спросила Лена.
— Ничего, — быстро сказала Оля, но было поздно.
— Ты чего? — настаивала Таня.
— Да просто... — Оля замялась. — Екатерина Игоревна, а у вас трусики... вообще незаметны. Я думала, вы в них, а вы...
— А я без них, — спокойно сказала мама. — В такую жару это лишнее. Лишняя ткань, лишнее раздражение. Попробуйте как-нибудь. Очень освежает. Особенно когда ветер. И мужчинам нравится, когда узнают. У них глаза загораются. Как у детей, которым показали конфету.
Я чуть не застонал вслух. Она без трусов. Она шла весь подъём без трусов. Её голая задница была в этих шортах, её голая пизда — если Оля успела заметить — была открыта ветру и солнцу. И Виктор Петрович, и Дима, и Серёга, и все остальные смотрели на неё, не зная, что там, под тканью, нет ничего. Или зная? Или догадываясь? Господи, да любой, у кого есть глаза, мог догадаться.
— Без трусов? — переспросила Лена, и её голос дрогнул. — В поход? Это же... негигиенично.
— Почему? — удивилась мама. — Я моюсь каждый вечер. И шорты у меня чистые. Влага испаряется быстрее, никаких инфекций. А вы бы попробовали. Очень удобно, честное слово. И приятно. Когда трётся ткань... ну, вы понимаете.
— Я как-то... не готова к такому, — пробормотала Оля. — А если кто-то заметит?
— А я и не прячу, — сказала мама. — Пусть замечают. Это же не стыдно. Стыдно — когда ты хочешь и боишься. А когда ты делаешь то, что хочешь — это не стыд. Это свобода. Попробуйте как-нибудь. Начните с малого. Без трусов по дому. Потом — на улицу. Потом — в поход. И вы поймёте, о чём я.
— Это дело привычки, — добавила она. — Как и всё остальное. И как секс. Сначала стесняешься, а потом не можешь остановиться.
Они вышли из леса через пару минут. Сначала мама — спокойная, сияющая, как будто и не было этого разговора. Потом Лена — бледная, с поджатыми губами. Потом Таня — с каменным лицом. И последней Оля — красная, смущённая, не знающая, куда девать глаза.
Я отошёл от сосны и вернулся к рюкзаку. Руки дрожали. В голове крутилось одно: она без трусов. Без трусов. Без ничего. Только шорты и футболка. И я представил, как она идёт по тропе, и ветер задувает под короткие штанины, и её половые губы — те самые, которые я никогда не видел, но тысячу раз воображал — трутся о грубую джинсовую ткань. И ей это нравится. Ей нравится, когда ткань трётся. Ей нравится, когда ветер. Ей нравится, когда смотрят.
Я сел на траву и закрыл лицо руками.
Тем временем девушки отошли к дальнему краю поляны и сбились в кучку. Я не слышал их — они были слишком далеко. Но я видел их лица. Лена что-то яростно шептала, размахивая руками. Таня кивала, сложив руки на груди. Оля молчала, но её глаза бегали от одной к другой.
Я сидел за бревном и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Член всё ещё стоял, упираясь в ткань шорт, и я ненавидел его, ненавидел себя, ненавидел каждое слово, которое доносилось
Эх, Ленка!! Севастополь. Часть 2