— Зато у меня ноги длиннее. И задница упругая. И вообще — это не соревнование.
— Нет, это соревнование, — возразила Таня. — Именно соревнование. И она пока выигрывает. С разгромным счётом.
Повисло молчание. Лена открыла рот, но не нашлась что ответить.
— Знаешь, Оль, — сказала Таня медленно. — В чём-то она права. Эта... Екатерина Игоревна... она не просто так одевается. Она охотится. И охотится успешно. А мы сидим и кусаем локти.
— Ну и пусть охотится, — буркнула Лена. — Посмотрим, что от неё останется к концу похода. Когда все парни её поимеют и бросят. А ей ещё с сыном домой ехать.
— Кстати, о сыне, — Таня понизила голос. — Ты заметила, как он на неё смотрит?
Я замер.
— Да, — кивнула Лена. — Я ещё на парковке заметила. Это ненормально.
— Может, он просто переживает за неё? — предположила Карина.
— Ага, переживает, — хмыкнула Таня. — У него встаёт, когда он на неё смотрит. Я видела. Когда она нагнулась шнурок завязать, он чуть не кончил прямо в шорты.
— Да ладно! — ахнула Настя. — Ты прям видела?
— Абсолютно. У него стоял колом. Он пытался прикрыться рюкзаком, но я заметила. Он смотрел на её задницу и не мог оторваться. А потом, когда она выпрямилась и ушла, он остался стоять, красный как помидор. И руки дрожали.
— Это пиздец, — выдохнула Карина. — Он что, реально хочет свою мать?
— А ты как думаешь? — Лена скривилась. — Он с ней живёт. Видит её каждый день. Как она ходит по дому. Как одевается. А она, судя по всему, дома одевается ещё меньше, чем здесь.
— Может, она и при нём без трусов ходит, — добавила Таня. — Он же её сын. Ему можно.
— Это не «можно», — возразила Карина. — Это инцест.
— Инцест — это когда трахаются, — поправила Лена. — А когда смотрят — это ещё не инцест. Но близко.
— Фу, бля, — Настя скривилась. — Это какая-то семейка извращенцев. Мать ходит без трусов и флиртует со всеми подряд. Сын дрочит на мать и надеется, что никто не заметит. Просто идеально.
— А знаете, что самое смешное? — вдруг сказала Карина. — Что мы сейчас стоим и обсуждаем это всё. Мы — пять молодых девушек — и всё наше внимание занято женщиной под сорок и её сыном. Это она нас сделала. Даже сейчас. Мы говорим не о парнях, не о себе, не о чём-то другом. Мы говорим только о ней. Она — центр нашего мира. Вот что обидно.
Повисла тишина. Лена хотела возразить — и не смогла. Таня отвела глаза. Настя закусила губу. Оля смотрела в землю.
— Ладно, — сказала наконец Лена. — Пошли. А то она ещё подумает, что мы её обсуждаем.
— А мы разве не обсуждаем? — спросила Оля.
— Мы не обсуждаем. Мы констатируем факты. И факт таков: сегодня ночью её будут трахать. А мы будем лежать в палатке и слушать. И ничего не сможем сделать.
— Может, и сможем, — тихо сказала Карина.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Просто мысль.
И они ушли. А я остался сидеть за бревном, глядя в землю и чувствуя, как пульсирует кровь в висках и между ног. Они видели. Они всё видели. Мой стояк, мои взгляды, моё возбуждение. Я думал, что хорошо скрываю, а на самом деле я был открытой книгой. Жалкой, потной, возбуждённой книгой, которую читали все, кому
Наказание для стервы