Через несколько минут я услышал шаги. Лёгкие. Мягкие. Почти кошачьи.
— Саша, ты чего здесь сидишь? — мама стояла надо мной, уперев руки в бёдра. Солнце светило ей в спину, делая волосы золотыми, а лицо — тёмным, почти неузнаваемым. — Тебе плохо?
— Нет, — я поднял голову. — Всё нормально. Просто устал.
— Потерпи, сынок, — она наклонилась и погладила меня по голове. Тот самый материнский жест, от которого у меня всегда теплело внутри. Но сейчас от него стало только хуже. — На вершине отдохнём. Ты молодец, что пошёл. Я рада, что ты здесь.
Она улыбнулась, и в её глазах была та самая блудливая искра, которую я ненавидел и обожал одновременно. Я смотрел на неё и думал о том, что десять минут назад она сидела на корточках в лесу, раздвинув ноги, и писала на мох, и её голая пизда была видна посторонним девчонкам, которые теперь называют её шлюхой. И ей это нравилось. Она слышала их шёпот. Она знала, что они её обсуждают. И ей это нравилось.
— Мам...
— Что?
Я хотел сказать: «Зачем ты так одеваешься? Зачем ты с ними флиртуешь? Зачем ты позволяешь им смотреть?». Но вместо этого сказал:
— Ничего. Дай воды, пожалуйста.
Она протянула мне бутылку и пошла обратно к бревну, покачивая своей невероятной, круглой, голой под шортами задницей. А я смотрел ей вслед и понимал: я ни черта не могу с собой поделать. И она тоже не может. И, кажется, никто в этом лесу не может.
Через пятнадцать минут Виктор Петрович объявил подъём. Мы собрали рюкзаки и снова вытянулись в цепочку. Впереди была вершина. Впереди был лагерь. Впереди была ночь.
И я боялся её больше, чем когда-либо в жизни.
***
После привала тропа наконец выположилась.
Не то чтобы идти стало совсем легко — нет, подъём всё ещё чувствовался в икрах, в бёдрах, в пояснице, — но хотя бы исчезло это противное ощущение, что ты карабкаешься по бесконечной лестнице, у которой нет конца. Лес поредел, сосны расступились, и теперь справа открывался вид на долину: зелёное море, подёрнутое сизой дымкой, и где-то далеко внизу — серебряная нитка реки.
Группа растянулась. Кто-то шёл впереди с Виктором Петровичем, кто-то плёлся сзади, фотографируя каждый куст. А я вдруг оказался рядом с мамой. Не специально — так вышло. Она чуть замедлила шаг, пропуская вперёд очередную партию болтливых студентов, и я поравнялся с ней.
Мы шли молча минуту, может, две. Я смотрел под ноги, она смотрела вперёд. Потом она вдруг сказала:
— Красиво здесь, правда?
— Ага, — ответил я.
— В городе такого не увидишь. Там всё серое, плоское, а здесь — воздух другой. Прямо пьёшь его, а не дышишь.
Она сделала глубокий вдох, и её грудь поднялась под тонкой футболкой. Я тут же отвёл взгляд.
— Саш, — она повернулась ко мне. — Ты какой-то напряжённый весь день. Что-то случилось?
— Ничего.
— Я же вижу. Ты молчишь, смотришь в землю, с парнями почти не общаешься. Что-то не так?
Я хотел сказать: «Всё не так, мам. Всё. Ты одеваешься как порнозвезда, парни обсуждают твою задницу, девки называют тебя шлюхой, а у меня стоит уже три часа, и я не знаю, куда девать глаза, потому что ты моя мать, и я не должен на тебя смотреть, но я смотрю, и я ненавижу себя за это, и заодно ненавижу всех, кто смотрит на тебя тоже».
Я хотел сказать это. Но я сказал:
— Просто устал. И жарко очень.
— Понимаю, — она кивнула и вдруг протянула руку и поправила мне лямку рюкзака, которая сползла с плеча. Простой
Запор