— Ну, ему хреново наверняка. Сидит один, молчит, а тут все вокруг его мать полощут. Может, ему слова доброго не хватает.
— Вот ты и иди, — сказала Настя. — А я не пойду. Мне нечего ему сказать. Я считаю, его мать ведёт себя как шлюха, и врать ему про то, что это не так, я не собираюсь.
— Ну и молодец, — сказала Карина. — Очень по-человечески.
Она поднялась и пошла ко мне.
Я услышал её шаги — лёгкие, осторожные, как будто она не была уверена, что делает правильно. Потом она села рядом, на соседний валун. Помолчала. Потом сказала:
— Красиво тут.
— Ага.
— Ты как, Саш? Нормально?
Я повернулся к ней. Карина смотрела на меня внимательно, и в её глазах было что-то похожее на сочувствие. Не жалость — именно сочувствие. Она понимала. Или думала, что понимает.
— Нормально, — сказал я.
— Слушай... — она замялась. — Я просто хотела сказать... ну, ты это... не обращай внимания. На то, что говорят. Парни — они дураки. И девчонки тоже. Им лишь бы языками почесать. Ничего личного.
— Я знаю.
— Правда? — она как будто удивилась. — Ну, хорошо. А то я думала, ты обижаешься.
— На что обижаться? — я пожал плечами. — Они обсуждают мою маму. Но это их дело. Моя мама не такая, как они думают. Так что мне всё равно.
Карина замолчала. Я посмотрел на неё. Она кивнула, но в глазах её было что-то неуловимое — сомнение? недоверие? или то самое выражение, с которым взрослые соглашаются с ребёнком, чтобы не спорить.
— Конечно, не такая, — сказала она. — Я же и говорю: они дураки.
Но я видел. Я слышал её интонацию. «Конечно, не такая» — это было сказано так, как говорят: «конечно, конечно, я тебе верю». С той самой ноткой, которая означала ровно обратное.
— Ты сама-то как думаешь? — спросил я вдруг.
— В смысле?
— Ну... ты же тоже с ней в лес ходила. И слышала, что парни говорят. И сама что-то говорила. Как ты думаешь, моя мама — она какая?
Карина замерла. Я видел, как она подбирает слова — осторожно, как идут по минному полю.
— Я думаю... — она сделала паузу, — что твоя мама очень красивая женщина. И она это знает. И ей нравится, когда на неё смотрят. Это... ну, это нормально. Многие женщины хотят внимания.
— И всё?
— А что ещё? — она развела руками. — Она — взрослый человек. Что она делает и с кем — это её дело. Ты тут ни при чём. А парни... парни всегда будут обсуждать красивых женщин. Так устроен мир. Ты не должен из-за этого переживать.
— Я и не переживаю.
— Вот и молодец.
Она улыбнулась — тепло, почти ласково. Потом встала, отряхнула шорты от каменной крошки.
— Ладно, пойду к своим. А то там уже, наверное, придумали, что я с тобой на свидании.
— Спасибо, — сказал я.
— За что?
— За то, что подошла.
Она кивнула и ушла. А я остался сидеть на валуне, глядя, как мама и Виктор Петрович поднимаются и идут к группе — и он снова кладёт руку ей на поясницу, уже ниже, уже откровеннее, уже почти на ягодицы.
«Конечно, не такая».
Эти слова звенели у меня в ушах, как проклятие. Она не верила мне. Никто не верил. Потому что правда была у всех перед глазами. Моя мать — та самая «мамка-давалка», о которой шептались парни. И сегодня ночью она докажет это всем. И Виктору. И парням. И девушкам.
Сон - 2