торопясь, без того дикого, жадного остервенения с разлетающимися кусками, которое я ожидала увидеть от лесного хищника. В какой‑то момент он поднял голову и застукал меня за этой слежкой.
— Что? Я просто смотрю, — смутилась я, заёрзав на стуле. — Ты ешь… очень красиво для волка. Эстетично, я бы сказала.
Он как‑то снисходительно фыркнул, словно это было само собой разумеющимся, и вернулся к миске.
Яичница вышла сносной. Я села за стол, налила себе крепкий чай, и некоторое время мы просто существовали рядом в тишине. Самое удивительное, что эта тишина в пустой ночной квартире не ощущалась неловкой или давящей. Наоборот, мне было до странного уютно.
Грей закончил с мясом раньше, неторопливо подошёл к моему стулу и улёгся у моих ног, положив тяжёлую серую голову прямо на мои босые ступни. Его шерсть была ещё немного влажной после мытья, пушистой и очень тёплой.
— Можно я буду разговаривать? — тихо спросила я, легонько пошевелив пальцами ног под его подбородком. — Просто так. Мне иногда жизненно необходимо говорить вслух, чтобы разложить мысли по полочкам.
Одно его ухо забавно повернулось в мою сторону, а янтарные глаза приоткрылись. Я восприняла это как официальное согласие.
— Ты знаешь, Грей… Я ведь никогда по‑настоящему не хотела быть ветеринаром, — я принялась задумчиво крутить вилку в пальцах, глядя в тарелку. — Это было не моё решение. Папа — ветеринар, дед был ветеринаром, прадед вроде тоже с фермерством был связан, хотя там история каждый раз меняется в зависимости от того, сколько виски выпито на Рождество. И вот — негласная семейная традиция. Старшая дочь обязана продолжать династию. Без вариантов.
Грей шевельнулся и полностью поднял голову, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Лекси тоже попала под этот каток, кстати. Моя младшая сестра. Она вот только‑только поступила на тот же факультет, я весь день сегодня помогала ей с документами и жильём. Мы с ней обе терпеть не можем вонючие фермы, обе, если честно, не в великом восторге от капризных домашних животных в принципе, и обе почему‑то покорно идём в ветеринары. Семейная трагедия в двух частях, поставленная строгими режиссёрами‑родителями.
Волк издал тихий, утробный звук. В этом фырканье явственно слышалось что‑то очень похожее на горькую иронию. Как будто он прекрасно понимал, что такое долг перед семьёй.
— Смешно, да? — я отломила кусок хлеба, грустно улыбнувшись. — Мне тоже смешно. Иногда. А иногда, знаешь, совсем не до смеха. Душно так, что дышать нечем.
Я замолчала, поворачиваясь к окну. За стеклом Эксетер окончательно погрузился в глубокий сон — редкие тусклые фонари, блестящие от сырости мокрые крыши, ни одной живой души на улицах.
1dfbb1be-f4be-48df-99b3-103abd3ef6da.jpg
— Я хочу уехать, — сказала я вдруг. Очень тихо сказала. Почти шёпотом, самой себе, озвучивая мысль, которую месяцами хоронила внутри. — Я никогда и никому этого не говорила. Клэр, моя подруга, скажет, что это глупо и безответственно. Лекси расстроится, она ведь тянется за мной. Родители… Ну, родители у нас люди с железобетонными представлениями о том, как должна выглядеть «правильная и успешная» жизнь их дочерей.
Я отставила недопитую чашку чая и обхватила себя руками за плечи.
— Но я хочу. Куда‑нибудь очень далеко. И не в смысле — туризм, пофоткаться и вернуться через две недели к лекциям. В смысле — по‑настоящему. Сесть в машину или взять билет на самолёт и уехать туда, где меня вообще никто не знает. Где никто ничего от меня не ждёт, не требует, чтобы я соответствовала чьим‑то ожиданиям. Где можно просто начать всё с чистого листа и самой, совершая свои ошибки, решить, кем я хочу
Сон из моей прошлой жизни