свете. Итальянцы своими комплиментами, нежностью, страстностью и терпением сделали так, что женщины почувствовали себя желанными, красивыми, особенными. И Елена решила отдаться этому полностью.
— Voglio sentirti tutta, — прошептал Марко, — я хочу чувствовать тебя всю. — Я хочу войти в тебя, — сказал он на английском, глядя ей в глаза.
— Я тоже этого хочу, — ответила она, и её голос был хриплым от желания. — Я хочу, чтобы ты взял меня, здесь, на глазах у всех. Я хочу, чтобы они видели, как ты делаешь меня счастливой.
Она произнесла это и почувствовала, как от этих слов её возбуждение стало ещё острее. Она хотела, чтобы подруги видели её страсть, и чтобы она видела их Это было новое, пьянящее ощущение — быть открытой, быть свободной, быть частью этого общего танца желания.
Марко ответил ей короткой улыбкой, придвинулся ближе и медленно, но уверенно вошёл в неё, и она ахнула, чувствуя, как он заполняет её, как его член раздвигает её влажные стенки, даря забытое ощущение полноты и страсти. Она обвила его ногами и прошептала:
— Да... да, Марко... двигайся...
И он начал двигаться, входя в неё с каждым толчком всё глубже, а она, чувствуя на себе взгляды подруг и зная, что они видят её, почувствовала, как внутри неё разливается волна освобождения и счастья. Она смотрела на Марину, которая стонала на кровати под Алессандро, на Светлану, которая скакала на Лоренцо у дивана, и понимала, что они все сейчас вместе, в этом общем пространстве, в этом общем танце страсти, и это самое прекрасное, что могло с ними случиться в Италии.
Комната наполнилась звуками любви — стонами, дыханием, влажными шлепками, приглушёнными итальянскими восклицаниями. Женщины, покрытые потом, сгорая от желания, отдавались мужчинам, которые дарили им то, чего им так не хватало: быть желанными, быть красивыми, быть живыми. И в этом моменте, в этой групповой обстановке, где все видели всех, они чувствовали себя не осуждёнными, а освобождёнными. Итальянцы своим поведением, своей нежностью и страстью сломали все барьеры, и женщины позволили себе быть теми, кем они хотели быть — свободными, страстными, счастливыми, едиными в этом общем порыве.
Елена всё ещё стояла в объятиях Марко, чувствуя, как он двигается внутри неё, и она знала, что эта ночь навсегда изменит их всех.
— S, amor mio, — прошептала она.
— Voglio sentirti tutta, — прошептал Марко, и его голос стал глуше от возбуждения и прозвучал прямо у уха Елены, действуя на неё сильнее любого прикосновения. Его тёплое дыхание коснулось её кожи, и по всему телу пробежали мурашки, от макушки до кончиков пальцев ног, заставляя её соски сжаться и стать ещё более твёрдыми. Его руки, сильные и уверенные, скользили по её обнажённой спине, спускаясь к ягодицам, сжимая их с той силой, которая говорила о его нетерпении, но одновременно и о контроле. Он притянул её к себе так, что она почувствовала каждый миллиметр его тела — его широкую, смуглую грудь, покрытую лёгкой испариной, которая блестела в золотистом свете ночника, его твёрдый, рельефный пресс, прижавшийся к её животу, его бёдра, упёршиеся в её, и его член, пульсирующий у самого входа в неё, такой горячий, что она чувствовала его жар даже через разделяющую их тонкую прослойку воздуха.
Она опустила взгляд и увидела его тело во всей красе — каждый мускул, каждая линия, каждая родинка на его смуглой коже были видны, потому что они стояли в центре комнаты, под мягким светом люстры, и она могла рассмотреть его так, как не могла бы рассмотреть ни одного мужчину за
Извини, брат, жребий выпал