прошла квартал и зашла в подъезд, значит, жила недалеко. Я понял, что если не сейчас, то всё, конец и побежал за ней. Бегом, я начал подниматься, по лестнице, услышав, как и она побежала. Расстояние неумолимо сокращалось, было слышно, как она пытается попасть ключом в дверь. Когда я её догнал, она как раз успела открыть квартиру. Я зажал ей рот и втолкнул внутрь, свет всюду был выключен, в комнате раздавался чей-то храп. Стоял густой запах перегара. Она с неожиданной силой вывернулась, отпихнула меня и забилась в угол прихожей:
— Чего тебе еще, сволочь? — почему-то шепотом спросила она.
— Звонить будешь, сука, в ментовку?
Меня колотило, я сжимал в руке нож, но решимость покидала меня, я чувствовал, что не смогу. Ведь даже когда мы её там насиловали, не пролилось ни капельки крови. Я понял, что подсознательно не доводил, до этого и с бутылкой, и когда пихал ей руки всюду...
То ли она почувствовала неуверенность в моем голосе, то ли чувство собственной территории придало ей смелости, но она вдруг сверкнула в темноте глазами и твердо сказала:
— Не буду! Не веришь? Пойдем!
Татьяна взяла меня за руку и повела внутрь квартиры. Я почему-то послушно, как баран поплелся за ней.
— Кто это у тебя храпит? — шепотом спросил я.
— Муж, — ответила она, заводя меня в ванную, и включая свет.
— Ты чего? — опешил я.
Про нож, я уже забыл. Она взяла его за лезвие, и я безвольно разжал кисть. Швырнув моё «Перо», в угол, она закрыла щеколду, включила воду и торопливо начала раздеваться, швыряя грязную одежду в стиральную машинку. Я почувствовал запах мочи, спермы, её выделений, в общем, нашей оргии, и мне вдруг стало невероятно противно и стыдно. Она повернулась ко мне, совершенно голая, и нажала на кнопку. Машинка заурчала.
— Вот, — вызывающе сказала она.
Я ничего не понимал. Её груди нахально торчали перед моим носом, тот же лобок, покрытый слипшимися от спермы волосами. Но в её обнаженной фигуре, уже не было той беспомощности.
— А как же муж? — почему-то спросил я.
— В запое, сволочь, не просыхает.
Она повернулась, ко мне своей белой задницей, залезла в наполненную ванну и с наслаждением вытянулась.
— Ты чего делаешь? — потрясенно глядел на неё я.
— Смотри, сволочь, следы преступления смываю.
Татьяна, встав во весь рост, взяла какой-то гель, мочалку и стала демонстративно и бесстыдно мыть себя, приседая, тщательно споласкивая промежность... А впрочем, чего стесняться, после того, что было?
— А синяки? — тупо спросил я.
— А кто поверит? Главное, — спермы вашей не будет, а синяки... синяки вон муж мог наставить. Тем более, он пьет третьи сутки. Предъяви ему, он и сам не вспомнит, что было, а чего не было. А вы можете говорить, что я семейные побои на вас вешаю, потому что денег с вас хочу стрясти.
Идиотизм ситуации в тот момент не доходил до меня. Жертва уничтожает улики на глазах преступника, да еще объясняет, как отмазываться, если что.
— Ну что смотришь, спинку, что ли потри!
Я взял мочалку и начал тереть. Она с наслаждением задвигала лопатками, мыльная пена стекала, по желобку и пузырилась, кожа вокруг щели на заднице была припухшей и красной, а на ягодице фломастером была нарисована стрелочка, указывающая на анальное отверстие, и сверху надпись: «Дупло для всех». У меня в штанах снова стало набухать. Она застонала блаженно:
— И попочку. Смой эту мерзость, которую вы там понаписали. Только осторожнее. Натерли всё, сволочи, она шлепнула меня намыленной рукой по голове, но не больно, а как то покровительственно.
Любовь одного дня