Толян сел ей жопой на лицо, и она зачмокала с большой готовностью, видимо надеялась, что бутыль мы всё же вытащим. Попа у неё опять характерно зашевелилась, а ноги задвигались, насколько ей позволяли ремни...
— А, так тебе это нравится! — Я потеребил волосы на её влагалище.
— А что не бреешься? Вон, вокруг жопы волосы, нехорошо...
Дамочка не ответила, так как её рот был занят. Но попа стыдливо шевельнулась. Я потрогал торчащую, из влагалища бутыль. Она снова застонала и просяще двинула задницей мне навстречу. Видимо, правда, больно. Половые губы, уже посинели. Но, уговор есть уговор. Пока она лизала очко Толяну, я, шевеля бутылку, заставил кончить её ещё раз. Потом мы заставили проделать её это уже со всем нами, и только потом вынули бутылку и отвязали. Она долго лежала с раздвинутыми ногами – мы трогали её влагалище и очко, отчего она только вздрагивала и постанывала. Всё покраснело и опухло. Мы совали туда пальцы, но ей, видимо, было уже всё равно. Нам стало скучно.
— Вставай, — приказал Петька.
Она встала, пошатываясь, глаза у неё были уже ничего не соображающими. Петруха придумал новое развлечение, он заставил её стоя раздвинуть ноги и стал тереть влагалище. Татьяна долго стояла, невнятно мыча и закатив глаза. Я стал мять и гладить её попу, Васька щупал соски, пацаны щипали бока. Наконец она стала оживать, и двигаться нам в такт. У нас уже не стояло, но она через некоторое время опять кончила. Интересно, сколько раз она сможет это проделать?
Потом... Потом Васька выудил откуда-то фломастер и начал писать на её заднице различные непристойности. Потом приказали ей пописать, причем, раздвинув половые губки, чтобы все было видно в подробностях. После этого Толик толкнул её ногой в спину. Она упала на живот, а потом вдруг сама перевернулась, закрыв лицо руками и широко и призывно раскинув ноги. Но мы уже натешились, поэтому нам ничего более умного в голову не пришло как пописать на неё, наши струи мочи били ей в лицо, разбрызгивались по груди, но она почти не реагировала, только беспомощно выставляла перед собой ладошки и закрывала глаза.
Потом мы вышли из подвала, так и оставив её лежать, голую, раскоряченную, обоссанную...
Остановились мы метрах в двухстах, от подвала. Сели, закурили.
— Надо было её прикончить, – сказал я.
— Сдаст нас она, а на зоне за такую статью знаете?
Светало, хмель начал испаряться, а с ним наступало запоздалое раскаяние и безотчетный ужас. Я живо представил потных, волосатых, хохочущих зеков и себя, с бутылкой в заднице. Как эта, Татьяна Васильевна. Жалко бабу, но жизнь себе ломать из-за неё не хочется.
— Надо вернуться, — повторил, я и кончить её.
Все, от меня отодвинулись. Я не раскаивался в содеянном, но в тот момент. Отчаяние и ужас перед тюрьмой тогда были главными чувствами.
— Ну на, иди, кончи, — Серега протянул мне свой ножик.
Я схватил его и истерично заорал:
— Суки, значит, как веселиться, так все, а как в крови пачкаться, так никто не хочет! Значит так, да? Ладно, ссыкуны, ладно... Пошли вы!
Я сплюнул и сжимая нож, отправился назад, к подвалу. Друзья понуро молчали.
Не дошел я метров тридцати, как скрипнула дверь подъезда, – наша жертва, слегка пошатываясь, вышла из подвала на улицу, одежда, с вечера такая нарядная, была надета, кое-как и изрядно помята. Она пошатывалась и широко расставляла ноги, было видно, что каждый шаг причинял боль в промежности. Во мне шевельнулось, что-то вроде жалости. Я пошел следом, сжимая, нож и не решаясь приблизиться. Сердце бухало в груди.
Миша, птички и мышка.