Павел Петрович. — Пусть весь универ слышит, какая ты шлюха.
И Аня стонала громче. Она не могла остановиться. Её тело больше не принадлежало ей — оно жило своей жизнью, выгибалось навстречу ударам, требовало ещё.
Павел Петрович бил всё сильнее. Его рука уже уставала, но он не останавливался. Он видел, как она кайфует, — и это сводило его с ума. Он хотел сломать её, но каждый удар только сильнее её заводил.
— Ты кончишь, — прорычал он. — Я заставлю тебя кончить от ремня, как последнюю суку.
И он ударил снова.
Ремень опустился на самые чувствительные места — туда, где ягодицы переходят в бёдра, где кожа особенно тонкая. Аня взвизгнула. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в край стола, ноги задрожали.
— Давай, — хрипел Павел Петрович. — Давай, шлюха. Кончай.
Ещё удар. Ещё.
И вот — финальный. Ремень опустился с особой силой, с особым прицелом, — и Аня взорвалась.
Оргазм накрыл её волной — сокрушительной, всепоглощающей. Она закричала — громко, протяжно, не сдерживаясь. Её тело выгнулось, задрожало, забилось в конвульсиях. Она упала грудью на стол, ноги подкосились, из горла вырвался хриплый, животный стон.
Павел Петрович стоял над ней, тяжело дыша. Ремень выпал из его пальцев, упал на пол с глухим стуком. Он смотрел на неё — на дрожащее, покрытое испариной тело, на красные полосы, на влагу, стекающую по бёдрам, — и в его глазах была смесь ярости и дикого, неутолимого возбуждения.
Он не ожидал этого. Он хотел наказать — а получил самку, которая кончает от его ударов.
— Встань, — приказал он.
Аня не пошевелилась. Она лежала на столе, тяжело дыша, и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.
Павел Петрович схватил её за волосы, стащил со стола. Она упала на колени — прямо к его ногам. Он расстегнул брюки. Резко, нетерпеливо. Достал член — твёрдый, налитой, с багровой головкой.
— Открой рот, — сказал он.
Аня подняла голову. Посмотрела на него — снизу вверх, с поволокой в глазах. Её губы приоткрылись.
Он вошёл сразу на всю длину — грубо, без предупреждения, так что у неё перехватило дыхание.
Аня подавилась, но не отшатнулась. Вместо этого она инстинктивно подалась вперёд, принимая его до горла. Набухшая плоть заполнила рот целиком, упёрлась в нёбо, перекрыла воздух. Из глаз брызнули слёзы, но она лишь сжала губы плотнее и подняла на него взгляд — мокрый, испуганный и в то же время преданный.Она смотрела на него — снизу вверх, с преданностью, от которой у него снова перехватило дыхание.
Он держал её за голову и трахал в рот — грубо, безжалостно, с каждым толчком всё глубже. Его пальцы вцепились в её волосы, направляли, задавали ритм. Аня давилась, хрипела, но не отстранялась. Она принимала его — всего, до конца, — и в её глазах он видел то, что возбуждало его сильнее любых слов.
Покорность.
— Вот так, — хрипел он. — Вот так, шлюха. Принимай.
Он двигался всё быстрее. Его бёдра бились о её лицо, член входил всё глубже. Аня чувствовала, как её собственное возбуждение снова нарастает, как между ног снова становится влажно. Она не могла понять, как это возможно — после всего, что было, — но тело снова требовало.
И тут дверь кабинета открылась.
На пороге стоял Виктор Степанович.
Он замер на секунду, оценивая сцену: Аня на коленях, с членом декана во рту, с красными полосами на ягодицах и голой грудью. Павел Петрович — с расстёгнутыми брюками, с перекошенным от ярости и похоти лицом.
Но вместо удивления или возмущения на лице Виктора Степановича появилась широкая ухмылка.
Особенности перевода