дойной коровы. А соски какие — тёмные, большие. Создана для того, чтобы её тискали.
Павел Петрович подошёл спереди. Он взял Аню за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были холодными от бокала.
— И лицо — кукольное, — произнёс он, разглядывая её. — Невинное. А внутри — грязная потаскуха. — Он усмехнулся. — Идеальное сочетание.
Аня стояла между ними, зажатая двумя телами, двумя взглядами, двумя парами рук. Она чувствовала, как её возбуждение снова нарастает — густое, тягучее, как мёд. Она не сопротивлялась. Она не хотела сопротивляться.
— Выпей, — сказал Павел Петрович, протягивая ей бокал.
Аня взяла его дрожащими руками. Поднесла к губам. Виски пахло дымом и дубом. Она сделала глоток — и закашлялась: жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди.
— Пей до дна, — приказал Виктор Степанович. — Тебе сейчас полезно. То что доктор прописал
Аня сделала ещё глоток. Потом ещё. Виски растекалось по телу, притупляя боль, размывая границы. Она почувствовала, как голова становится лёгкой, как страх — тот, что ещё теплился где-то глубоко, — окончательно исчезает.
— Вот так, — одобрительно кивнул Виктор Степанович. — Хорошая девочка.
Он взял у неё пустой бокал, поставил на стол. Потом налил ещё — себе, Павлу Петровичу и снова ей.
— А теперь, — сказал он, — продолжим.
Виктор Степанович взял Аню за волосы.
Не грубо — но крепко, так, что она сразу поняла: сейчас будет по-его. Он потянул её в сторону, к креслу, в котором только что сидел. Аня пошла за ним, спотыкаясь, на полусогнутых ногах. Её голова была запрокинута, шея вытянута, и она чувствовала, как его пальцы перебирают пряди, сжимаются у самых корней.
Он сел в кресло — тяжело, по-хозяйски, расставив ноги. Потом расстегнул брюки, спустил их вместе с бельём. Его плоть уже поднялась во всю длину — тугая, в набрякших венах, с влажной от выступившей смазки головкой. В полумраке она казалась ещё крупнее, почти чужеродной на фоне бледной кожи Ани.
— Ну-ка, Анечка, — сказал он, притягивая её голову к себе, — вот теперь и мне сделай приятно.
Аня опустилась на колени между его ног. Паркет был холодным, но она не чувствовала холода. Она смотрела на его член — на то, как он подрагивает, как на головке выступает капля смазки, — и во рту у неё стало влажно.
Она открыла рот и взяла его.
Виктор Степанович откинулся на спинку кресла, затянулся сигарой. Его свободная рука легла Ане на затылок — не давила, но направляла, задавала ритм.
— Вот так, — протянул он. — Не спеши. Смакуй.
Аня старалась. Она обхватила его губами, заскользила вниз, впуская глубже. Она помнила, как он учил её — на кафедре, в первый раз. Тогда она давилась и плакала. Теперь — нет. Теперь её рот знал, что делать.
— Хорошая девочка, — похвалил Виктор Степанович. — Видишь, Паша, а ты говорил — необученная. Учится на лету.
Павел Петрович стоял у столика, допивая виски. Он смотрел на них — на Аню, стоящую на коленях, на её голову, ритмично двигающуюся, на её голую спину с красными полосами, на ягодицы, выставленные вверх.
И он почувствовал, как его член снова твердеет.
— Пора заняться и другой дырочкой этой сучки, — произнёс он.
Он поставил бокал на стол. Подошёл к Ане сзади — неторопливо, вразвалочку. Его ладонь легла на её ягодицу, сжала. Аня вздрогнула: кожа там горела от ударов, и прикосновение отозвалось острой вспышкой боли, смешанной с наслаждением.
Павел Петрович размахнулся и шлёпнул её по заднице.
Звук получился хлёсткий, как выстрел. Аня вскрикнула — но крик утонул в члене Виктора Степановича. Её тело дёрнулось вперёд,
Летнее приключение Или как я познакомился с Ирой Часть 2 Привет Ди