рассекали район Калеичи, бедра женщины вся измазались спермой (я ведь не дал ей тогда привести себя в порядок). Теперь она просилась в душ.
— Нет, пока не отсосешь, с места не двинешься, - сказал я. - Мне нравится, что ты такая грязная.
Последовали возражения, однако я стоял на своем, и в конце концов она сдалась, решив, что лучше все же потакать моим прихотям. Я был доволен. Уселся на краю кровати и ждал, пока меня вычистят - у меня ведь тоже остатки спермы забродили, впору сырную лавку открывать. Запах стоял что надо. Смесь пота яиц и высохшей семени.
— Вот наша физическая картина мира, на которой мы стоит, она совершенно не учитывает человека, - пожаловалась она, на что я ответил:
— Да, да, и человеку человек. Соси давай.
Она попробовала пригубить головку, но дело не пошло. Член наотрез отказывался подниматься, оставался вялым. Я в бешенстве поднялся и стал ходить из угла в угол.
— А ты, - сказал я, обращаясь к Екатерине, которая почему-то сохраняла равнодушие, - иди и умойся. Постыдилась бы так ходить при людях.
Дверца ванной в одночасье захлопнулась. Оставшись один, стоя на балконе и думая, что открытое небо поможет мне восстановить силы, я гладил свой член. Всего-то и нужно было нащупать правильный настрой. В моей вялости виновато было не только упадок либидо, но и воздух самой Турции; он выворачивал традиционные русские понятия о нравственности: то, на что я не решился бы там, легко давалось здесь. Это странное состояние духа никак нельзя было передать словами; изнеженный мнимым чувством свободы, грезящий о свершении переворота в чужой вселенной. Тем не менее от намеченного курса я не собирался отклоняться. И когда Екатерина вышла, свеженькая, чистенькая, я не постеснялся вытащить ее, завернутую в полотенце, на балкон, затем нагнуть перед перилами и хорошенько заявить о своих правах, настойчиво долбясь в вагину. Чтобы наша возня не распространилась далеко, пришлось на протяжении всего сношения сжимать ей рот; нахлынувший впоследствии оргазм невольно заставил ее укусить мои пальцы.
— Знаешь, порой людям в достижении определенных целей банально не хватало хлеба, - заявила она, когда мы, едва дыша, уже лежали в постели.
Как на грех, у меня заурчало в животе, и мы приняли решение пойти в ближайшую закусочную. Ночь стояла безмятежная. Не изменяя своим вкусам, Екатерина заказала себе матча, а из съестного - салат из хрустящих баклажан с помидорами и хорошо обжаренный черный древесный гриб в остром соусе. Я же ограничился прошутто с базиликом и сливочным сыром.
— Диву даюсь, - сказал я, - столько в себя пихать.
Положив в рот первые куски аппетитной еды, с тенью раздумья на румяном лице, она некоторое время собиралась с мыслью, потом ответила:
— Мы начинаем соблазняться вот таким пониманием, на самом деле очень опасным, и против которого толком нет рычагов воздействия. - А потом добавила: - В принципе, от человека вообще ничего не зависит.
Я был слишком опустошен, чтобы уловить суть сказанных слов: голова гудела, а член протяженно ныл от утомления. И все же я с вожделением глядел на ложбинку ее груди. Навязчивая мысль возникла у меня: как сильно я укреплю свою власть, если немедля трахну ее (и желательно в задницу). Я положил свои пальцы на ее руку. Екатерина следила за ними, не забывая о еде. Потом отдернула руку. Эта сцена укрепило мое мнение, касательно того, что необходимо еще одно, немедленное совокупление в самых грязных тонах. Лишь бы член не подвел!
Когда мы возвращались, я откровенно лапал ее ягодицы; гладил и сжимал, не боясь быть осужденным.
Вечерок