свете уличных фонарей. От меня требовалось титанических усилий отвести в сторону глаза от притяжения набухших сосков. Казалось, стоило только протянуть руку, и всю нежность этой зрелой женщины можно зачерпнуть в ладони.
Некоторое время мы сидели, охваченные молчанием, присущим незнакомым людям, не имеющим общих тем. Мои попытки возобновить беседу неизменно спотыкались об какой-то необъяснимый страх, хотя минутами ранее я был полон уверенности, что сегодня я играю роль несокрушимой глыбы.
— Я слышала, ты стал писателем, - тихо произнесла Екатерина, словно затрагивала тему, не предназначенную для чужих ушей. - Должно быть, это здорово. Однако в школьные годы ты представлялся мне парнем, который непременно найдет свою стезю в области законодательства.
Я пожал плечами:
— Едва ли мои жалкие попытки в литературу можно назвать успешными.
Она улыбнулась. Я хотел было что-то добавить насчет второй части ее предложения, но она не дела мне возможности.
— Может, пройдемся по городу? - предложила она. И мы неспешно пустились по вечернему Анталья, слившись в людском потоке.
До сего момента мне бы и в голову не пришло, что одно случайное знакомство радикально способно изменить отношение к окружению. Еще вчера непривычные узкие улочки и многочисленные проходы в неизвестность наводили на меня ощущение потерянности и смятения. Однако теперь, рядом с Екатериной, каждое старинное строение приобретало более снисходительные очертания в моих глазах. К своему ужасу, я начинал проникаться творящемуся вокруг: обилии удивленных лиц, кучке бездомных котов, манящему аромату закусочных, и неумолчному гулу голосов.
Прогулка пошла нам на пользу, а именно: возбудило в Екатерине желание поговорить. Постепенно склонность к откровению в ней усиливалась; так я узнал, что она дважды была замужем, бросила преподавание в школе года четыре тому назад, пыталась открыть собственную студию для танцев начального уровня, но дело не выгорело - были проблемы с финансами; Анталья посещает не в первый раз.
Помимо воли, эта женщина приковывала к себе взгляды, уже не единожды замечал, как люди украдкой провожали ее оценивающим прищуром. Когда выпадал подходящий момент, я не упускал возможности полюбоваться этим телом, которое просвечивалось сквозь светлый крой; на ней были белые трусики. Наш непринужденный разговор усиливал эффект былой дружбы, в этой чужой стране знакомые лица приобретали особую притягательность, опасную и роковую. И я как никогда ясно ощутил внутри себя, что среди этих древних каменных сооружений, наше притяжение обретает иную форму, более тесную, более осмысленную. Тепло, которое источала эта женщина, воздействовала на те участки сознания, жаждущие чего-то большего. И мне это нравилось. Мне хотелось верить, что Екатерина испытывает аналогичное влечение, хотя по ее взгляду трудно было оценить положение дел.
Возможно, если бы мне хватило достаточно храбрости, чтобы гораздо глубже заглянуть ей в глаза, тогда мне открылась бы истина. Но, опьяненный манящей близостью, мысли мои заполнились только низменным желанием утолить возникший голод плоти, и когда Екатерина, излив душу, грациозно стояла на фоне чернеющего моря, я не придумал ничего лучше, чем подойти к ней и поцеловать в губы. С ее стороны последовала короткая заминка, но потом, должно быть, поддавшись атмосфере райского веселья, она разомкнула губы и отдалась мне, как это делают молоденькие сладострастницы.
В гостиницу мы возвращались держась за руки, в полном молчании, будто смущенные школьники, пытающиеся побороть волнение первых пылких чувств.
Не успел я закрыть дверь номера и предложить гостье чего-нибудь выпить(воды?), она уже стояла возле кровати в одном нижнем белье; выхваченная серебряными всполохами уличных фонарей, Екатерина напоминала бледное создание из далеких времен. Глубокие тени выдавали напряжение плеч, а зеленоватые глаза сверкали, словно изумруды на дне темного колодца. Она пальцем поманила меня к себе.
Выходные с тёщей