же — низкий, с лёгкой хрипотцой. — Ты... ты что здесь делаешь?
— К бабушке приехала. На праздники.
— Надо же. — Он улыбнулся. — А я тебя не сразу узнал. Ты... изменилась.
— В лучшую сторону?
— В лучшую, — сказал он. — Точно в лучшую.
Они пошли в кафе. Сидели, пили кофе, говорили. Вадим рассказал, что расстался с Лерой — «не сошлись характерами». Ванда кивала. Она не сказала про Женьку. Не сказала, что у неё есть рыцарь. Не сказала, что она теперь другая. Она просто смотрела на него — на его руки, на его губы, на то, как он держит чашку. И вспоминала. Всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово.
— Я скучал, — сказал он вдруг. — По тебе.
— Врёшь.
— Не вру. — Он посмотрел ей в глаза. — Я был дураком. Я не должен был так с тобой. Просто... я испугался. Ты была слишком... настоящая.
— А сейчас?
— А сейчас я понимаю, что таких, как ты, больше нет. — Он накрыл её ладонь своей. — Ванда. Можно я тебя поцелую?
Она не ответила. Она просто наклонилась к нему. И он поцеловал её. Прямо там, в кафе, при всех. И она почувствовала, как всё, что она строила в себе последние полтора года — холод, дистанция, власть, — рушится. Как карточный домик.
В тот же вечер она оказалась у него в общежитии. В комнате на четверых, но соседи уехали на каникулы. Узкая кровать, тумбочка с книгами, лампа с абажуром. Он закрыл дверь на ключ. Повернулся к ней. И она — Ванда Стефанович, королева школы, та, перед которой стояли на коленях, — сама опустилась на колени. Прямо там, на старом линолеуме. И расстегнула ему ремень. Он смотрел на неё сверху. И она смотрела на него снизу. Как рабыня. Как служанка. Как та, кто хочет унизиться — чтобы потом, там, дома, подняться выше.
— Ты уверена? — спросил он.
— Замолчи, — сказала она. — Просто молчи.
И он молчал. А она делала то, что делала. Долго. Страстно. Так, как никогда не делала ни с кем. Потому что здесь, в Питере, в этой тесной комнате, она была не королевой. Она была рабыней. И ей это нравилось. Нравилось чувствовать себя униженной. Нравилось стоять на коленях. Нравилось, что он смотрит на неё сверху — так, как смотрел на него Женька. И она понимала: чем сильнее она унизится здесь, тем выше поднимется там. В Евпатории. Над своим верным рыцарем. Над своим рабом. Над своим Женькой.
Они встречались всю неделю. В общежитии, когда соседи уходили. В съёмной квартире, которую он снял на три дня — «на Новый год, чтобы никто не мешал». В парадных — холодных, с гулким эхом, где она снова опускалась на колени прямо на каменный пол. Она не могла остановиться. Она сама не понимала, что с ней происходит. Это было как болезнь. Как зависимость. Она знала, что это неправильно. Знала, что он может снова её бросить. Но не могла. Не могла уехать. Не могла сказать «нет».
А он был нежным. И страстным. И говорил те самые слова, которые она помнила из Мурманска: «Ты моя королева. Я твой навсегда». И она верила. Хотя знала, что верить нельзя.
Первого января они гуляли по пустому Питеру. Улицы были белые от снега, дома — тёмные, с редкими огнями в окнах. Вадим держал её за руку. Она смотрела на него и думала: «Что я делаю?» Но не отпускала руку.
Пятого января она уехала. Он провожал её на Московском вокзале. Обнял, поцеловал в
Неделя сладкого ада