Она села в поезд. Вагон тронулся. Она смотрела в окно, на удаляющийся перрон, на его фигуру — всё меньше и меньше. И думала: «Он не позвонит. И я не позвоню. И это правильно. Это было в последний раз».
Она позвонила Женьке из поезда.
— Женька.
— Да?
— Я еду, приходи на вокзал встречать.
— Хорошо.
— И ещё. Я хочу, чтобы ты целовал мне ноги. Долго. Понял?
— Понял.
— Вот и хорошо. До завтра.
Она положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. На своё лицо — красивое, холодное, с тонкими чертами. Улыбнулась. Завтра Женька снова будет у её ног. А Вадим — Вадим остался в Питере. И это правильно. Так и должно быть.
****
Ванда вернулась седьмого января. Женька встретил её на перроне — с цветами, с шоколадкой, с дурацкой улыбкой. Он опустился на колено прямо на мёрзлый перрон и поцеловал ей руку. Она посмотрела на него сверху — и он понял. Что-то было не так. Что-то изменилось. В её глазах было что-то новое — какая-то тень, какая-то тайна. Она улыбалась, но улыбка была другая.
Он взял её сумку. Они пошли. По дороге она говорила мало — про бабушку, про погоду, про то, что Питер серый и стылый. Женька кивал. Но внутри у него всё сжималось. Он чувствовал: она была не с бабушкой. Или не только с бабушкой.
Дома, вечером, он не выдержал. Позвонил.
— Ванда.
— Что?
— Можно я приду?
— Завтра. Сегодня я устала.
— Хорошо. — Он помолчал. — Ванда...
— Что?
— Ты... ты виделась с ним?
Тишина. Долгая. Потом:
— С кем?
— Ты знаешь.
Она молчала ещё несколько секунд. Потом сказала:
— Приходи завтра. В четыре. Поговорим.
Она положила трубку. Женька сел на пол в коридоре, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он знал. Он не знал подробностей, но знал главное. Она была с ним. С Вадимом. С тем, кто её бросил. С тем, кто был первым. И сейчас, в эту минуту, Женьке казалось, что его сердце разрывается на части. Больно. Очень больно. Так больно, что хочется кричать.
Но потом — потом пришло другое чувство. Странное. Он вспомнил книги, которые она давала ему читать. Про рыцарей и дам. Про Ланселота и Гвиневру. Гвиневра была замужем за королём Артуром. А Ланселот всё равно служил ей. Стоял на коленях. Целовал руки. Умирал за неё. И не смел ревновать. Потому что рыцарь не ревнует. Рыцарь служит. А раб — тем более. Раб не смеет ревновать свою госпожу. Раб может только преклоняться. Ещё сильнее. Ещё ниже.
Он дал ей клятву верности. А она — не давала. Она свободна. Она королева. Она может делать всё, что хочет. А он — он может только любить её. И страдать. И целовать ей ноги. И это будет его счастьем.
На следующий день он пришёл в четыре. Ванда открыла дверь. Она была в домашнем платье, босиком. Волосы распущены. Она посмотрела на него — внимательно, чуть прищурившись.
— Заходи.
Он вошёл. Разделся. Прошёл в гостиную. Она села на диван, поджав ноги. Он остался стоять.
— Садись
Он сел на пол, у её ног. Так, как привык. Она смотрела на него сверху.
— Ты догадался, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— Да.
— И что?
— И ничего. — Он смотрел в пол. — Ты королева. Ты можешь делать всё, что хочешь.
— А ты? Тебе больно?
Он помолчал. Потом сказал:
— Больно.
— И ты меня ненавидишь?
— Нет. — Он поднял глаза. — Я тебя... я тебя ещё больше...
Он не договорил. Она наклонилась, взяла его лицо в
Сочный куни..