«Видела, как твой раб целует ноги другой госпоже. Ленке Кузнецовой».
Она сидела на диване с книгой, когда телефон пискнул. Прочитала. Перечитала. Положила телефон на колени. Посмотрела в окно. За окном темнело, и в стекле отражалось её лицо — спокойное, красивое, с тонкими чертами. Только в глазах зажглось что-то холодное. Что-то опасное.
Она не ответила на СМС. Не написала Женьке. Не позвонила Лене. Она просто сидела и думала. Долго. Потом улыбнулась. Одними губами. И отложила книгу.
Завтра она поговорит с Женькой. Строго. Очень строго. И он поймёт. Поймёт, что рыцарь может служить многим дамам. Но раб — только одной. И это она, Ванда.
***
В воскресенье Ванда пошла в парк. Одна. Без Женьки. Она шла по аллее, мимо старых платанов и кустов сирени, и внимательно смотрела по сторонам. Ей нужны были прутья. Длинные, гибкие, ровные. Такие, которые не сломаются от первого удара. Она нашла их у ограды — молодые побеги орешника, выросшие за лето. Достала из кармана перочинный ножик — маленький, аккуратный, с костяной ручкой, — и срезала шесть штук. Потом ещё четыре. Десять. Ровно десять. Она пересчитала. Хватит.
Дома она положила прутья в ванной, за шторку, чтобы не бросались в глаза. Потом села за уроки. Учила историю, писала сочинение, решала задачи по алгебре. Делала всё спокойно, методично, будто ничего особенного не случилось. Но внутри у неё всё кипело. Она ждала понедельника.
В понедельник после школы она сказала Женьке:
— Зайдёшь ко мне. В четыре.
Он кивнул. Не спросил зачем. Просто кивнул. Он чувствовал, что что-то будет. Что-то важное. Может быть, даже страшное. Но он не боялся. Он привык доверять ей полностью.
В четыре он стоял у её двери. Ванда открыла. Она была в тёмном платье. Лицо — спокойное, холодное. Она пропустила его в квартиру, закрыла дверь. Родителей не было. Опять не было.
— Проходи в гостиную, — сказала она.
Он прошёл. На диване лежали прутья. Десять длинных, гибких. Женька остановился. Посмотрел на них. Потом на Ванду.
— Знаешь, что это такое? — спросила она.
Он молчал.
— Это розги, — сказала она. — Ими секут провинившихся рабов. А ты провинился.
Женька смотрел на прутья. Потом на неё.
— Я... я не понимаю.
— Не понимаешь? — Ванда взяла один прут, согнула его, отпустила. Прут свистнул. — А если подумать?
— Лена? — догадался он.
— Лена, — подтвердила Ванда. — Мне написали. СМС. С неизвестного номера. «Видела, как твой раб целует ноги другой госпоже». Ты целовал ей ноги. В бассейне. При свидетелях. И не сказал мне.
Женька опустил голову.
— Это правда.
— Я знаю, что правда. Вопрос не в том, что ты сделал. Вопрос в том, почему ты сделал это без моего разрешения.
Она села на диван, положила прут на колени. Посмотрела на него — снизу вверх, но так, что он почувствовал себя маленьким.
— Слушай меня внимательно, Женька. И запоминай. Я скажу это один раз. — Она помолчала. — Ты — мужчина. А мужчина создан для того, чтобы служить женщине. Это закон. Это природа. Это то, что отличает рыцаря от скота. Но служить ты можешь не всем. Служить ты можешь только той, кто тебя выбрал. Той, кто тебя принял. Той, кто дал тебе право называться рыцарем. Той, кто тебя учит. Той, кто тебя наказывает. Той, кто тебя прощает. Это я. Только я. Понимаешь?
Женька кивнул.
— Не кивай. Отвечай словами.
— Понимаю.
— Что ты понимаешь?
— Что я могу служить только тебе. И никому больше.
— Не совсем. — Ванда подняла прут. — Ты можешь служить другим женщинам. Можешь целовать им руки. Можешь целовать им ноги. Но только
Как я потеряла девственность